Готовый перевод Will the Pretty Little Blind Guy Also Be Cannon Fodder / Красивый слепыш тоже должен быть пушечным мясом? [❤️] [✅]: Глава 4. Притворяться несчастным. Мне страшно по ночам

Опасения семьи Чи насчёт испорченного характера Е Маня, не были уж так беспочвенны.

Другие могли и не догадываться, но он-то сам прекрасно знал, какой он на самом деле.

С самых ранних лет Е Мань понял, что ему повезло с внешностью. Стоило на улице поднять головку, расправить плечи и одарить проходящих мимо тётей и дядей сладкой, сияющей улыбкой — как тут же сыпались похвалы, умилённые «ай какой хорошенький» и даже, случалось, конфетки, йогурты, жевательные резинки. Иногда — что-то покруче: разноцветное желе или импортный шоколад с золотой фольгой.

Он быстро понял вкус выгоды — и ещё раньше, чем начал писать буквы, уже освоил язык выгодной мимики и интонации.

В то время по соседству жила одна семья — бабушка с внучкой. Девочку, судя по всему, растили в полном обожании, несмотря на то, что родителей никто никогда не видел. Она была словно из другой реальности: в ярких платьях, с аккуратными бантиками, в руках — леденцы в блестящей обёртке с непонятными иностранными буквами.

Как-то раз он услышал, как Е Говэнь, как всегда зевая и расчесывая пузо, сказал: «Эта девчонка, видно, из богатой семьи. Смотри, конфеты — импортные, у нас такие не продаются. Странно только, что живут тут, в этой рухляди».

Эти конфеты, надо признать, выглядели сказочно: яркие, блестящие, будто из витрины заграничного супермаркета, в который Е Мань ни разу не заходил. Глаза жгло от желания.

А дома у него…

Отец, Е Говэнь, начал играть в азартные игры ещё когда Е Маню едва исполнилось три года. Работать он не собирался, жил как паразит, а всё хозяйство держалось на матери — та батрачила на текстильной фабрике, получая две тысячи юаней в месяц, и на эти деньги кормила троих. О вкусной еде не шло и речи, про импортные сладости Е Мань мог только мечтать.

Так что, когда однажды девочка оказалась одна — играла с песком в парке возле дома, — он подошёл. С лицом ангелочка и голосом, полным заботливой простоты.

Сначала разговорился, как бы случайно, потом предложил построить вместе песочного кролика. А когда они закончили — у кролика даже были ушки, — девочка с радостью отдала ему леденец, как за обмен.

Конечно, никакой песочный кролик не стоил этих конфет.

Но Е Мань не растерялся. Он с серьёзным видом сказал, что на самом деле он — волшебник, живущий под прикрытием. Его кролик не простой. Просто сейчас у него ещё не раскрылись силы, а когда магия созреет, кролик оживёт.

Он знал, как говорить. Знал, как смотреть. Знал, как держать паузу, чтобы девочка замерла, открыв рот. Всё ради этой яркой, сверкающей конфеты с надписью на неизвестном языке.

Вот такой он был — вежливый, милый, и с ловкостью маленького пройдохи.

И, что самое ужасное, сам всё это прекрасно понимал.

Девочка была глупенькая. Такие наивные встречаются реже, чем хотелось бы. Е Мань сам в пять лет уже не верил в такие сказки, а ей было семь — и она всё равно, чуть не плача, вручила ему леденец с выражением, будто отдаёт сердце.

Они договорились: каждый вечер, на закате, он будет обучать её «кроличьей магии». А плата за урок — один леденец. В результате Великий магистр Е Мань без труда обзавёлся своей первой послушной ученицей, которая к установленному часу приносила ему подношения.

Вечерами, в багрово-золотом закате, он сидел на качелях и размеренно сосал конфету, глядя, как девочка внизу старательно месит песок, стараясь сделать «магического» кролика. Он с ленцой указывал, где поправить ушко, где подровнять спинку, а сам — тихо в душе хихикал, какая же она дура.

Потом случилось что-то непонятное. В разгар ночи у дома загудели сирены, приехало несколько полицейских машин. Девочку с бабушкой её родители увезли в ту же ночь — и больше они никогда не возвращались. А когда та, убитая в соплях и слезах, уезжала, всё ещё помнила про своего кролика, который так и не ожил.

Была ещё тётя, хозяйка лавки с улиточной лапшой. Сначала не хотела брать Е Маня — слишком уж хил, один вред. Тогда он тут же выдал историю с трагическим размахом, от которой у слушателей слёзы текли сами по себе. Тётя вытерла глаза, извела упаковку салфеток и, считай, из чистого милосердия оставила его у себя.

Таких историй у него было много. Слишком много, чтобы запоминать. Мелкие и крупные, ложь и полуправда, искренняя жалость и хорошо рассчитанное впечатление. Работало всё.

Потому что у него было два оружия — лицо и язык. И этого хватало.

Он был слишком умел для своего возраста. Прятался за маской послушного, мягкого, безопасного мальчика — а сам внутри был злой, злопамятный, голодный. Лгал легко. Завидовал страстно.

Он хотел то, что было у Чи Цзюэ. Не потому, что понимал, насколько это всё дорого, редкое или значимое. Просто потому, что это было не его. Всё, что брал себе Чи Цзюэ — даже по праву — вызывало у Е Маня мучительную зависть. Всё, чего он касался, всё, что имел — будто отнимал у него самого.

Пусть Чи Цзюэ не выбирал, в какой семье родиться. Пусть никто не виноват — так уж вышло. Никто никого не хотел обидеть, просто нелепая ошибка, совпадение. Всякий здравомыслящий не стал бы винить Чи Цзюэ.

Но Е Мань не был здравомыслящим.

Он был тем самым злосчастным второстепенным персонажем с табличкой “Пушечное мясо”. Разве у таких есть роскошь быть справедливыми?

Система явно не ошибся в выборе.

Он притворяется понятливым, притворяется вежливым, улыбается, кланяется, говорит, как будто ему не жалко — всё ради того, чтобы нравиться. А на деле… он всё это делал не потому, что понимал, как правильно. А потому что знал: так удобнее жить.

***

У дверей в комнату.

Услышав, как Е Мань играет послушного и вежливо выдает заученный ответ, Чи Цзюэ чуть приподнял бровь — еле заметно, но выразительно.

— Тогда я сам выберу. И даже если не понравится — сердиться не смей. Ты сегодня и так устал, отдыхай пораньше. Не засиживайся долго. Понял!?

Е Мань на секунду стушевался.

Неужели он догадался про его ночные «заплывы» в ванной?

Комната, которую ему выделили в доме семьи Чи, была больше, чем вся его прежняя квартира целиком. И в ванной стояла настоящая жемчужина — огромная, белоснежная, сверкающая, будто из дорамы ванна.

Е Мань, как мальчишка, несколько дней подряд с восторгом плюхался туда на часы. И плескался, и бултыхался, и даже пускал пузыри — с выражением философа, достигшего нирваны.

Но потом вспомнил, что он не глупый. Каждый раз после веселья всё аккуратно убирал, воду сливал, следы стирал. Так что — нет, ну что он, правда заметил?

Спина выпрямилась, грудь снова расправилась — герой вернулся на сцену.

Е Мань слегка навострил уши — вокруг было тихо. Ни тёти Чжоу, ни родителей, ни посторонних. Оставшись с Чи Цзюэ наедине, не удержался — в нём опять зашевелилась та самая тёмная, скользкая жилка.

Ну невозможно удержаться, когда перед тобой стоит вот такой вот — высокий, благородный, бесконечно мягкий старший брат, и так и просится под подножку, под маленькую, но точную пакость.

Ведь если Чи Цзюэ вдруг станет несчастным — значит, день удался.

Е Мань слегка опустил глаза, на лице застыла смущённо-прелестная улыбка — именно такая, как у главной героини в драме, когда та просит у главного героя его последний шарфик.

— Не стоит тратиться на меня. Просто… — он как будто даже смутился, — папа же на днях подарил тебе те часы, они такие красивые. А я как раз без часов… Может, ты мне их подаришь на день рождения?

Система… завис.

Может, это всё из-за тех дорам, о которых Е Мань говорил раньше, но в этот момент система испытывал нечто вроде… тревожного узнавания.

Потому что фраза звучала настолько «чайно», настолько по-жертвенно-манипулятивному, что прям за версту веяло… идеальной канонической злодейкой. Пафосной, липкой — с классической судьбой летящей в стену.

— Е Мань… — неуверенно пробормотал Брат-Система.

— Брат-Система, ты не волнуйся. — Е Мань мысленно уже составлял сценарий. — Если он осмелится на меня накричать, завтра же пойду к старшему брату жаловаться, скажу, что он меня обижает, строит козни, ломает мне жизнь!

— Да не в этом дело… — попытался было возразить Брат-Система, но, как обычно, был проигнорирован.

Чи Цзюэ мягко вздохнул.

— Сяо Мань, не то чтобы я не хочу… — он сделал паузу, будто подбирая слова, и, чуть смутившись, добавил: — Я лучше куплю тебе новые. Хорошо?

В этот момент по лестнице послышались шаги.

Е Мань уловил момент молниеносно — и уже скользил в сторону двери, изображая глубоко обиженное создание.

— Конечно, я всё понимаю. Брат не хочет отдавать мне свои вещи — это правильно, это я был неразумен. Забудь, что я это сказал. Спокойной ночи.

И с безупречной скоростью закрыл за собой дверь, исчезнув в интерьере.

Позади осталась тётя Чжоу, растерянно стоявшая с подносом в руках и смотревшая на них в полнейшем недоумении.

— Второй молодой господин?..

Чи Цзюэ устало потер лоб, принял из её рук стакан с горячим молоком, постучал в дверь и, не дождавшись ответа, аккуратно поставил поднос на пол у входа.

— Сяо Мань, тётя Чжоу принесла тебе молоко. Пока не остыло — забери, хорошо? — тихо сказал он, словно разговаривал с напуганным котёнком, и, не дождавшись отклика, повернулся и ушёл.

Прошло ещё несколько минут.

Щёлкнула защёлка. Из-за двери осторожно высунулась одна рука, стремительно схватила стакан — и дверь тотчас захлопнулась.

Тишина.

Только теперь система лениво договорил то, что собирался сказать ещё до ухода Чи Цзюэ:

— …хозяин, ты же слепой. Зачем тебе механические часы? Ты ведь всё равно на них смотреть не можешь.

В этот момент Е Мань как раз затаённо радовался, что идеально отыграл роль — и, возможно, даже довёл главного героя до душевной раны.

Услышав сухую реплику системы, он замер, лицо вспыхнуло алым.

В одной руке — стакан молока. В другой — телефон. Он как раз пытался разобраться в новой функции быстрого набора, которую днём показывала ему Чи Янь. Из-за слабого владения функцией доступности на экране, пальцы жали не то, что надо. И тут — по трагической случайности — он нажал не туда.

Из динамиков грянула музыка. Быстрая, драматичная, с барабанами и бешеным темпом. А за ней — театральный, с язвительной интонацией, голос мужчины:

— Не стоит тратиться, братец! Вон, дедушка же подарил тебе на днях те часы, вполне ничего. Почему бы тебе не подарить их мне?

Второй голос, наполненный праведным гневом, закричал:

— Ли Лю! Ты перегибаешь палку! Это мамино наследство!

Е Мань:

— ……………

Система:

— ……………

Лицо Е Маня покраснело ещё сильнее, как будто его поставили под прожектор на главной сцене.

Он в панике стал закрывать приложение — но пальцы скользнули, и он случайно открыл другую вкладку.

На этот раз — женский голос. Разрывающийся от боли, с драматическим надрывом:

— Развод! Я подаю на развод! Ли Цзюэ, ты прекрасно знал, что у моей бабушки болезнь Альцгеймера, и она нуждается в присмотре! А ты… ты бросил её одну, чтобы поехать праздновать день рождения своей Белой Луны! И теперь — из-за взрыва газа — она лежит в реанимации! У меня больше никого нет, кроме неё! Если с ней что-то случится, я потребую, чтобы ты и твоя Белая Луна отдали за это свои жизни!

Система молчал.

Е Мань, охваченный ужасом, чуть не уронил телефон в стакан. Затем с беззвучной паникой на лице выключил всё подряд, как преступник, застигнутый на месте преступления.

Барабанная музыка стихла. В комнате повисла гробовая тишина.

— Брат-Система! Родимый! Дай мне ещё один шанс! Пожалуйста!

— Эй, ты чего молчишь? Брат-Система, скажи хоть слово!..

Е Маня уже прошиб холодный пот от паники. Он ойкнул и с грохотом рухнул на пол, но в этот раз, наученный горьким опытом, не забыл придержать правую руку.

Глаза моментально налились красным, уголки подрагивали — выглядел он в эту минуту даже трагичнее той героини, у которой бабушка из дорамы угодила в реанимацию.

— Я… я просто боюсь! — всхлипывал он. — Ногу ломать страшно. А без ноги — не ходить, не работать! Никому не нужен стану! Несчастный, никчемный, жалкий…

Система коротко и очень выразительно фыркнул.

Теперь уж точно ясно: Е Мань — такой же, как и остальные злодейские пушечные ядра, которых ему приходилось вести раньше. Один в один. Прямо по шаблону.

— Хватит играть. Мне нужно в Штаб, есть дела. Завтра поговорим.

Е Мань замер.

На лице — растерянность, переходящая в откровенную панику. Голос стал ещё тише, ещё нежнее, дрожащий, как лепесток в дождь:

— Не уходи, Брат-Система… Мне… страшно одному по ночам…

Система фыркнул. Ну да. Рассказывай ещё, кто поверит — дурак.

— …Брат-Система?..

Тишина.

Он ушёл.

Е Мань остался сидеть на полу. Губы подрагивали, зубы стиснуты, лицо напряжено. Он быстро, по-звериному, поводил головой, как будто мог что-то заметить в густой, липкой темноте. Напряг зрение, вытянул шею вперёд, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь.

Тишина была чересчур густой. И темнота слишком живой. Комната была большая и пустая. Через огромные панорамные окна ветер с хрустом сорвал с дерева сухой лист — тот со стуком ударился о стекло, и Е Мань вздрогнул всем телом, плечи подскочили, будто ему кто-то крикнул на ухо.

— Я и правда боюсь…

Он постоял на месте, озадаченно глядя (или, вернее, пытаясь угадать, куда смотреть) на огромную кровать посреди комнаты — она стояла обособленно, ни одна стена не прижималась к спинке. Слишком просторная.

Ориентируясь по тусклому пятну от шкафа в углу, Е Мань внезапно оживился.

Захватив с собой одеяло и подушку, он стал перетаскивать всё это хозяйство в сторону шкафа — шаг за шагом, пыхтя и сопя, как упрямый грызун. На полпути споткнулся обо что-то, грохнулся на колени, врезался носом в пол.

Он потёр ушибленное лицо, всхлипывая — и даже пару раз позвал:

— Брат-Система… Брат-Систе-е-ма…

Никто не откликнулся.

Сквозь сопли и обиду он снова поднялся — и, не сдаваясь, продолжил свою операцию по экстренному переселению.

Наконец он забрался в угол платяного шкафа, забился туда с одеялом, закрыл за собой дверцы. Спина упиралась в деревянную стенку, локти — в боковые перегородки. Вокруг было темно, тесно, тепло.

Вот теперь можно вздохнуть.

Нахмуренные от обиды брови расслабились, Е Мань с облегчением прикрыл глаза.

А ведь он думал, что в этот раз спать в шкафу не придётся.

Системыш — вредина. Ну обманул его один раз, и что теперь? Месть? Он же и так официально злодей, куда ещё мелочнее быть.

Устроившись поудобнее, он продолжал ворчать на систему про себя пока не уснул, свернувшись клубком в своём уютном чулане.

http://bllate.org/book/14464/1279737