Готовый перевод Will the Pretty Little Blind Guy Also Be Cannon Fodder / Красивый слепыш тоже должен быть пушечным мясом? [❤️] [✅]: Глава 1.2 Маленький пройдоха и его ложь

Заставлять слепого, потерянного юношу играть роль злодея — система начинал сомневаться, не нарушает ли он какой-нибудь закон.

Но факт оставался фактом: Е Мань действительно был антагонистом этой истории. Именно так его и прописали в оригинальном сюжете.

Вечер выдался особенным: впервые после возвращения в семью Чи, Е Мань официально вышел в свет. Первая светская встреча. Первая вечеринка, на которой он — «новенький».

Он пришёл в сопровождении старшего брата, Чи Яня. Тот шёл по делам — бизнес, переговоры. Е Маня прихватили, так сказать, «подышать свежим обществом».

Согласно сценарию, который получила система, Е Мань должен был впервые ступить в круг детей из хороших семей. Жаждущий стать «своим», он лез бы в разговоры, вставлял бы себя куда не просят — лез бы даже туда, где его откровенно не ждут. Он бы улыбался, заискивал, искал повод влиться.

Разумеется, в этой сцене его ждали унижения.

Сколько бы Е Мань ни старался, как бы ни пытался влиться в разговоры, всё было бесполезно. Люди смотрели на него с плохо скрытым презрением, замолкали, стоило ему приблизиться, и обменивались взглядами, полными насмешки — как будто без слов говорили: «Кто вообще его сюда пустил?»

Кто-то прошипел сквозь зубы: «С таким лицом — только табуреты протирать. До Чи Цзюэ ему как до Луны на четвереньках».

Согласно сценарию, именно в этот момент Е Мань должен был сорваться. Раскраснеться от гнева, задыхаясь от унижения, он должен был закричать прямо перед всеми, что Чи Цзюэ — вор, что он украл чужую жизнь, что настоящий сын семьи Чи — это он, Е Мань, а тот — просто чужой.

Формально он говорил бы правду.

Но кто, обладая хоть каплей инстинкта самосохранения, выкладывает такое вслух? Прямо посреди зала, на глазах у всех?

Такой выплеск поставил бы его в позицию изгоя. И не только в глазах общества, но и внутри собственной семьи. Особенно после того, как глава семьи Чи заранее выстроил перед всеми нужную картинку — с единством, согласием и якобы братской привязанностью. Один громкий скандал мог пустить под откос всё тщательно выстроенное впечатление. Все тут же стали бы шептаться: что на самом деле происходит в доме Чи, если один из сыновей устраивает истерику на публике?

По сценарию после такого позора, вернувшись домой, он был бы немедленно заперт в комнате на трое суток «для переосмысления поведения». Отец смотрел бы на него, как на головную боль, которую невозможно вылечить.

Система, завершив внутренний брифинг по ближайшему сценарию, перевёл взгляд на мальчишку, стоящего рядом. Тот молчал, держа в руках тарелку с кусочком торта. Спокойный, вежливый, будто ничего и не происходило. Он внимательно слушал, даже немного кивнул в знак согласия — и осторожно придержал блюдце, чтобы не уронить его.

Система не сразу нашёл, что сказать. Он просто замолчал.

Он представил, как всё это произойдёт буквально через несколько минут. Как он окажется в центре чужого, шумного мира, окружённый незнакомыми лицами. Он не увидит ни одного из них, но почувствует каждый взгляд, каждую усмешку. Он будет стараться держаться достойно. Стараться влиться. Стараться быть «нужным».

Где-то глубоко внутри Системы снова что-то болезненно отозвалось. Этот слабый, но настойчивый сигнал — проклятая имитация человеческих чувств, вшитая в эмоциональный модуль, от которой он так и не избавился.

— Эм… — голос прозвучал с заминкой, словно Система сам удивился, что заговорил. — Послушай, дальше они скажут много неприятного. Грубо, даже жестоко. Но ты постарайся не воспринимать это всерьёз. Это просто сцена. Сюжет. Роль. Просто отыграй, хорошо? И… пожалуйста… только не плачь.

Е Мань слегка нахмурился. На его лице появилось странное выражение — будто смесь сдержанности и почти сожаления.

— Я не буду плакать, — спокойно сказал он.

Он ел слишком много — нервно, не замечая. Теперь в животе покалывало, но он не стал подавать виду. Надо было просто отойти в туалет, умыться, прийти в себя — а потом вернуться и сыграть свою роль.

Он сделал шаг вперёд — и замер. Вспомнил. Он теперь не видит. Нельзя идти вслепую, не зная, куда.

Он отступил, позвал проходящего мимо официанта и вежливо попросил проводить его в туалет.

Но когда вышел из кабинки, сопровождающего уже не было. Вместо него — трое или четверо сынков из богатых семей, те самые, что недавно переглядывались за его спиной в зале.

Один из них прищурился и с наигранной любезностью сказал:

— А вот и наш молодой господин Чи.

Они встали кругом, сомкнув кольцо, — движение вышло почти синхронным. Воздух сразу стал густым, тягучим, как мёд, но не уютным, а липким, с привкусом опасности.

— Один, значит? Первый раз на подобном сборище? — голос был лениво-насмешливым. — Хочешь, старшие покажут, как тут принято развлекаться?

Один из них — без предупреждения, будто по прихоти — протянул руку к лицу Е Маня. Может, из желания «прикоснуться к прекрасному». А может, ради чего-то менее безобидного.

Юноша слегка отклонился. Движение вышло неуверенным, почти запоздалым — настолько, что его можно было принять не за отказ, а скорее за мимолётное колебание. Как если бы он не возражал, но стеснялся показать интерес.

— Благодарю. Я уже собирался возвращаться. Брат просил меня не отходить далеко, — его голос звучал ровно, почти бесстрастно, с ноткой вежливости, что поглощала всё лишнее.

— Вот как? — другой тут же приблизился, положив руки ему на плечи. — Мы ведь свои. Друзья твоего брата. Никто далеко не зовёт — всего-то за угол, не бойся.

Система: ❗️❗️❗️

Что за… Чёрт. Он что, флиртует? С антагонистом?!

Руки убрал. Немедленно.

— Е Мань, стой! Не смей идти с ними! — голос системы прозвучал резче, чем он хотел. — Этот человек явно задумал нечто отвратительное.

Юноша оставался неподвижным. Он не видел взглядов, не замечал угроз. Но тот, другой, смотрел на него с таким сладковато-жадным блеском, что даже в строго упорядоченном коде системы пробежала короткая, едва уловимая дрожь.

Система метался внутри, мысленно рвал на себе волосы, которых у него, разумеется, не было. Беспомощность становилась всё ощутимее, будто сбой в самом ядре программы.

И в тот самый момент — из-за угла появился кто-то и замер, оставаясь в тени.

Секретарь Чэнь, погружённый в документы, сверял пункты предстоящей сделки. Он шёл чуть позади и вдруг заметил, что господин Сюй резко остановился.

Мелькнула тревожная мысль: «Я что-то не то сказал?» — и разум судорожно начал прокручивать недавний разговор.

Но, к облегчению, он вскоре понял — дело не в нём. Впереди дорогу загородила группа парней. Ничего страшного.

— Господин Сюй, я сейчас попрошу их разойтись, — произнёс он деловым тоном и шагнул вперёд.

Однако не успел сделать и двух шагов, как в плотной группе началось волнение. Кто-то толкнул кого-то, раздался глухой вскрик — и в следующую секунду тонкая фигура с силой отлетела назад, ударилась о шкаф с декоративными вазами.

Шкаф опасно накренился, с верхней полки посыпалась керамика, и человек рухнул на пол вместе с обломками.

Секретарь Чэнь моргнул — он даже не успел толком зафиксировать, как именно это произошло. Всё случилось в одно резкое, смазанное движение.

Наступила тишина — густая, будто в ней растворился звук.

Молчали все. И те, кто только что смеялся, и те, кто наблюдал со стороны. Все взгляды были обращены к одному — к фигуре, лежащей на полу.

Это был Е Мань.

Он сидел, прижавшись к холодному полу всем телом, хрупкий, будто вырезанный из фарфора, обхватив левую руку. На лице — сдержанное, не показное, но глубокое выражение боли. Уголки глаз предательски поблёскивали: слёзы вот-вот могли сорваться, но он всё ещё держался.

Секретарь Чэнь с усилием сглотнул. Молчать дальше было невозможно — нужно было хотя бы что-то сказать.

— Господин Чу, прошу прощения, но… что это сейчас было?

Чу Жун, один из тех, кого принято называть «золотой молодёжью», обернулся. Его губы ещё хранили снисходительную усмешку — до тех пор, пока он не разглядел стоящего чуть поодаль, в тени коридора, человека.

В следующее мгновение всё тело его напряглось.

— Г-господин Сюй…

Этого имени оказалось достаточно.

Словно невидимая рука выключила звук — коридор мгновенно затих.

“Господин Сюй.”

Слова прозвучали тяжело и гулко, словно обух, опустившийся на камень.

Под взглядом, острым и холодным, как свежезаточенное лезвие, Чу Жун не решался поднять голову.

— Я… это… господин Сюй… это… недоразумение…

Он стоял, сгорбившись, будто надеялся стать незаметным, но взгляд уже впивался в него между лопаток, точный и ледяной.

Сюй Хуайтин не удостоил его даже беглого взгляда.

Его глаза, ровные и бесстрастные, скользнули по лежащему на полу Е Маню. Ни дрожи в бровях, ни задержки в дыхании — только ровное, пустое движение взгляда.

Но Е Мань — даже не видя — почувствовал это. Он уловил тонкое, почти незаметное колебание воздуха, которое всегда сопровождает чужое внимание. Почувствовал, как этот взгляд намеревался пройти мимо. И, словно уловив его на лету, едва заметно моргнул.

По длинным тёмным ресницам скатились прозрачные слёзы. Нос чуть порозовел, уголки глаз налились красным.

Он удержал этот взгляд. Ухватил — за самый кончик.

И в следующий миг — едва заметно, так, что это мог бы счесться игрой света, — по губам Е Маня скользнула тонкая, невесомая улыбка.

Этот трюк он оттачивал до совершенства. Репетировал перед зеркалом не один вечер, доводя выражение страха до почти безупречной натуральности.

Е Мань не знал, кто такой господин Сюй. Но, судя по тому, как изменилась атмосфера, — это был кто-то по-настоящему влиятельный. Кто-то, перед кем замолкают даже те, кто привык командовать.

— Господин Чу… я не знаю, чем мог вас обидеть… Всё из-за меня. Вот… вот моя рука — считайте, я ей извиняюсь… Пожалуйста, отпустите меня…

Голос дрожал, ломался. Он говорил, будто его только что избили: прерывисто, жалобно, срываясь на заикание. Образ — хрупкий, испуганный, беззащитный — был выстроен точно, отточенно.

Секретарь Чэнь, человек, повидавший немало сцен — и искренних, и постановочных, — невольно отвёл взгляд. То, что происходило перед ним, вызывало глухое внутреннее отторжение.

— Господин Чу, — медленно проговорил он, — как бы там ни было… но бить людей — это уже, согласитесь, чересчур. Не находите?

Чу Жун смотрел на Е Маня, будто на призрак. Ужас в глазах стремительно перерастал в панику.

— Это не я! Я… я даже не прикасался к нему! Он сам… просто сам упал!

Секретарь снова посмотрел на юношу, лежащего у ног разбитого шкафа. Вздохнул.

— Ах, третий молодой господин…

Фраза прозвучала мягко, но в ней звенела сдержанная ирония — как будто он хотел спросить: «Ты сам-то в это веришь?»

Чу Жун был на грани. Он действительно не дотрагивался до него. Хотел припугнуть — да, повёл себя грубо — да, но ударить? И уж тем более — тронуть сына семьи Чи? Ни за что. Он не был настолько безумен.

Секретарь уже собирался что-то добавить, но в этот момент мужчина перед ним сделал шаг вперёд.

Чэнь мгновенно замолк и поспешно пошёл следом.

С каждым шагом господина Сюя напряжение в воздухе становилось ощутимее, гуще, как туман перед грозой. Чу Жун и остальные замерли — будто инстинкт отказал им в праве даже дышать.

Даже Е Мань… задержал дыхание.

Он сидел, будто мелкий зверёк, почувствовавший приближение хищника. Слепой, но не слепой для страха. Он не видел происходящего, но чувствовал — каждый шаг, каждое движение, каждый сдвиг воздуха.

Когда мужчина остановился рядом, на него упала тяжёлая тень. Е Мань невольно сжался, словно стал меньше, тоньше, как будто мог исчезнуть, если только не привлечёт к себе внимания.

В тишине особенно явственным стал запах — лёгкий шлейф сигарет. Не резкий, не удушающий, почти призрачный. Но сейчас, в этом оцепенении, даже он казался пугающе осязаемым. Сердце дрогнуло, болезненно ударилось в рёбра.

Жить слепым в этом мире — значит учиться ощущать то, что другие не видят. Уметь распознавать угрозу до того, как она обретёт форму.

И в отличие от остальных, застывших в парализованной тишине, Е Мань повёл себя иначе. Он быстро прикрыл повреждённую руку и, едва слышно, почти беззвучно, прошептал:

— Ау… больно…

Испуг был настоящим. Он не мог его контролировать. Под взглядом, падавшим откуда-то сверху, тело напряглось, лицо невольно отвернулось — как будто если не видеть, то и его самого никто не увидит.

И вдруг… он услышал лёгкий смешок.

Кто вообще мог рассмеяться, глядя на это?

В этой напряжённой, вязкой неразберихе — унижение, кровь, страх, тяжёлое молчание. Кто-то нашёл в этом повод для смеха?

Е Мань не понимал. Но почувствовал сразу: в этом смехе не было насмешки. Лишь странная ленивая тень — словно небрежный взмах руки в полуденный зной, тяжёлый и сонный.

— Ранен он в правую, — сказал голос. Хрипловатый, негромкий, без акцента — с тем особым оттенком, когда интонация ничего не раскрывает, но всё решает.

Сюй Хуайтин не взглянул на него снова. Не выказал интереса, сочувствия, раздражения. Только отдал распоряжение, сухо, без пауз:

— Найди кого-нибудь. Пусть перевяжет.

— Есть, господин, — отозвался секретарь Чэнь, сразу кивнув. Он посмотрел на лежащего юношу — взгляд стал мягким, почти жалеющим.

Странный мальчишка. Почему всё это время прикрывал левую руку, когда правая была рассечена до самого мяса?

Кровь уже успела растечься, собираясь под телом. Настолько много, что, не зная, можно было бы подумать — здесь кого-то убили.

Но самое странное — он почти не стонал. Ни крика, ни истерики. Слёзы — были, но и те сдерживал. Маленький, хрупкий — и упрямый до боли.

Секретарь Чэнь едва заметно покачал головой. Чу Жун, конечно, никогда не отличался сдержанностью, но на этот раз… на этот раз он действительно перегнул.

Сюй Хуайтин, сказав всё, что хотел, развернулся и ушёл, не оглянувшись.

Секретарь позвонил врачу из сопровождающей группы, потом опустился рядом с юношей на корточки, стараясь говорить мягко — так, чтобы тот хоть немного успокоился.

Е Мань осторожно потянулся к правой руке — и тут же вздрогнул от резкой боли, втянув воздух сквозь зубы.

Вот как… Порез — на правой руке.

Он даже не заметил.

Жар мгновенно хлынул к лицу. Он прикусил губу от досады и обиды на самого себя.

Теперь он понял, почему тот человек усмехнулся.

Он догадался.

Он раскусил его.

http://bllate.org/book/14464/1279733