Готовый перевод Butterfly Ashes / Клетка для бабочки [❤️][✅]: Глава 2. Багровая бабочка, кровь на сердце

«Бип-бип-бип —»

Пронзительный звон впился в виски, как шило, заставив кожу на затылке зашевелиться. Я даже не потрудился обернуться: и так ясно, что звенит спутниковый телефон у изголовья. Здесь, в дебрях первобытных джунглей Борнео, мобильная сеть — лишь мираж, но спутниковая связь безотказна, как кандалы.

На секунду захотелось притвориться мёртвым. Мне, в сущности, недолго и репетировать. Но звон упорно пробивался в уши, будто невидимая верёвка туже стягивала запястья и лодыжки, не давая даже помечтать о свободе — пока действительно не сдохну.

Я перекатился на бок, с усилием дотянулся до телефона и нажал кнопку приёма.

— Да, Крёстный, — голос вышел послушным, а вот ладонь вспотела, как будто в ней таял ледяной кубик.

— Ты уже на Борнео, моя милая бабочка? — его широкий, раскатистый акцент зашуршал в ухе, как тёплый песок.

— Уже, — ответил я на его языке.

— Как только закончишь — сразу возвращайся. Крёстный скучает. Я купил тебе столько новых нарядов… жду не дождусь увидеть, как они будут на тебе сидеть.

— Хорошо, — так же покорно сказал я. Увы, до этого дня я точно не дотяну. Он столько вложил в меня за все эти годы, растил как коллекционный артефакт… всё зря. Инвестиция точно не окупится.

Мысль эта даже слегка развеселила; я почти улыбнулся, но голос в трубке продолжил:

— Крёстный звонит тебе сегодня по важному делу.

— По какому?

— Заказчик, Spider, хочет поговорить с тобой напрямую.

Я замер. Не ожидал. «Spider» — кодовое имя клиента по этому контракту. Никто не знал, кто стоит за ним на самом деле. В сером бизнесе это обычная практика: анонимность, посредники, слепые сделки. И за всё время, что ZOO брали подобные заказы, ни один клиент ни разу не настаивал на прямом контакте — а если кто-то и пытался, крёстный всегда был непреклонен.

Чтобы он уступил сейчас… нужен был какой-то совершенно неотразимый аргумент.

Сколько же тот предложил? Сам заказ уже стоил миллион долларов. А с этим условием — удвоили? Утроили?

Хотя, если вспомнить, что на кону — тот самый голубиный кроваво-красный камень из дома Бо, который когда-нибудь уйдёт с молотка за сотни миллионов… Тогда да. В этом была своя логика.

Мне всё равно, сколько платят. Я лишь пожал плечами:

— Понял.

— Завтра я вышлю посылку в безопасный дом в Чайнатауне Фэйланя. Наш человек в семье Бо передаст её тебе. Внутри будет вещь, через которую ты свяжешься с заказчиком.

Когда звонок оборвался, я поднялся, принял душ и подошёл к зеркалу. Раскрыл кейс с полуперманентной косметикой, биогелевой маской и цветными линзами.

До шестнадцати я был вылитый отец. Но с подростковым возрастом гены моей голландской матери начали брать верх: черты лица вытянулись, глаза всё больше уходили в её индиго. Сейчас мне двадцать пять. Даже если вернусь в дом Бо со своим настоящим лицом — вряд ли кто-то узнает.

Что до Бо Ичуаня — на том военном объекте я был в другой маске. Нечего беспокоиться.

Я подкорректировал брови, чуть опустил уголки глаз, придавая взгляду ту мягкую покорность, от которой у людей возникает странное желание приласкать, а не ударить. Потом тщательно закрасил кожным пигментом родинку у ноздри и рубец за правым ухом — напоминание о встрече с Бо Ичуанем.

Как раз в тот момент, когда я безуспешно пытался дотянуться до татуировки на спине, в дверь постучали.

Я открыл — и, конечно, на пороге стоял тот самый мальчик, которого я прихватил с собой на корабль.

Я впустил его. В отражении наблюдал, как он закрашивает алую бабочку на моей спине; его пальцы скользят ниже, слишком медленно, слишком явно.

— Хо-ге… ты такой красивый… такой соблазнительный… — выдохнул он, будто это была исповедь.

— Снова хочешь? — Я поднял его подбородок, чуть приподняв бровь. Ни лекций, ни ласки — просто констатация.

Он усмехнулся, но в голос дрогнул:

— Я теперь даже домой вернуться не смогу. Ты меня испортил. После тебя никаких других не хочется… ни за какие деньги.

Я хлопнул его по ягодицам — не больно, скорее, чтобы вернуть ему голову на место:

— Завтра утром у меня задание. Оставь мне силы. Будь разумным.

Он фыркнул, сделал вид, что обижается, но глаза блестели. Повернулся и вышел, виляя бедрами, оставив в воздухе тёплый запах кожи и дешёвого лосьона.

Все эти годы, болтаясь по Юго-Восточной Азии, я стал завсегдатаем ночных улиц. Слишком многие липли ко мне, мечтая залезть под кожу. Я выбирал, пробовал, иногда оставался, иногда забывал. У меня были любовники, были красивые мальчики, были тени в постели, имена которых я не удосуживался запоминать.

Но единственный, кого я по-настоящему хотел, — Бо Ичуань.

Стоит вспомнить его родинку-Гуаньинь*, его взгляд — холодный, острый, как нож; сдержанные губы; ту неизменную хмурость, которой он будто отрезал меня от самого себя… Стоит представить всё это — и меня накрывает, как волной.

Хочу его.

Но даже если отбросить тот факт, что я трус, — сам по себе план несбыточен. Если бы не та анонимная заявка от загадочного заказчика, указавшего именно меня, «Бабочку», как исполнителя кражи легендарного камня семьи Бо, я бы никогда не вернулся.

Десять лет мне казалось, будто я свободен. Но каждый мой шаг всё это время контролировал крёстный. И не только меня — всех нас, проданных ZOO, держат на коротком поводке.

Но за мной следили особенно пристально. О заданиях и говорить нечего, но даже в отпуске у меня фиксировали каждый глоток воды, каждый поход в туалет. Места отдыха строго ограничены. Шаг в сторону? Забудь.

К счастью, на шестом году я сумел наладить… личный контакт с одним из надсмотрщиков ZOO, наблюдающих за нами. С тех пор он стал относиться к моей «отпускной» активности менее ревностно.

Это, правда, не означает, что он халтурит во время заданий. Всё, что я сделаю в доме Бо, станет ему известно — чип под кожей за ухом передаёт данные без задержек. Он докладывает всё. До мелочей.

Хорошо хоть, моя нейроэндокринная опухоль никак не проявляется в имплантах. Иначе крёстный узнал бы всё первым — и я лишился бы даже этой крошечной свободы перед смертью.

Я вздохнул и посмотрел в окно. Судно покинуло воды Мэйнама и входило в порт Фэйланя. В поле зрения мелькали рыболовецкие лодки. Я взял бинокль и выхватил среди них нужную — с маркировкой P1121. Цель подтверждена. Я вышел на палубу.

Утренний ветер ударил в лицо. Суринам с остальными завтракали. А Дин Чэн, тот самый надсмотрщик, которого крёстный приставил к нам, уткнулся в экран телефона и, как всегда, застрял в своей вечной игре — «Сексуальный крупье раздаёт онлайн».

Я подошёл вплотную, наклонился и, будто играя со щенком, вплёл пальцы в его вьющиеся волосы, пощипал мочку уха. Он подскочил, поправил очки и открыл рот от изумления — будто моё внезапное внимание было для него благословением.

Я наклонился ближе, почти касаясь его уха, и с ленивой улыбкой прошептал:

— В этот раз не следи за мной так пристально. Хочу заняться кое-чем… не по заданию. Вернусь — устроим себе маленький праздник, а?

Пустой трёп, не стоящий и выеденного яйца. Но он сглотнул, уши вспыхнули красным, и он пробормотал:

— Ты как эта цветная бабочка… всех портишь. Если умрешь — то точно от разврата.

Я тихо рассмеялся и отступил. Провёл взглядом по всем лицам, стараясь запомнить их — моих дорогих сослуживцев. Когда вспомните, как мы делили жизнь и смерть, будьте добры: сожгите мне побольше бумажных денег.

— Как доберусь — дам сигнал, — сказал я, кивнув на воду. Встал на край борта и, падая назад, бросил:

— Я пошёл первым.

Утренние волны были мягкими. Я быстро добрался до нужного судна, юркнул в грузовой трюм — став ещё одним «зайцем» на борту. В тесном помещении, пропахшем дизелем, сидел десяток человек: руки и ноги связаны, лица — все китайские. Их продали с материка в Наньян.

Я стянул с одного из них кусок бечёвки, не слишком церемонясь, перемотал себе запястья и присел в угол, растворяясь среди них — как тогда, десять лет назад, в ночь моего побега из Борнео.

И я до сих пор помню тот вечер.

Девятнадцатилетний Бо Ичуань стоял на пристани порта Телок-Баханг и смотрел, как я поднимаюсь на борт грузового судна и исчезаю в темноте.

Лил дождь. Я был далеко. Сквозь водяную пелену я уже не видел его лица, но знал — он стоял там долго. Пока очертания Борросских островов не растворились в моей памяти окончательно.

Прошли годы, а я всё равно думаю — что он тогда чувствовал?

Он растил меня в жесткой ладони, будто приручал. А я не исполнил последнюю волю его брата, не стал ему преданным пёсиком. Я фальшиво вылизывал его ладонь, с благодарностью грыз кости что он мне кидал, а потом — после того, что он никогда бы не простил — перегрыз невидимый поводок и исчез. Без малейшего сожаления.

Когда он понял, что я сбежал, он был разочарован? Или возненавидел меня? Или и то и другое одновременно?

— Вставай. Живо!

Щёлк.

Кнут опустился мне на спину так резко, что жгучая боль выдернула меня из собственных воспоминаний.

— На берег, падаль! — проревел кто-то на хакка*.

Я поднялся без спешки, как и остальные «кролики». Нас связали — точно кузнечиков на одной верёвке — и погнали к контейнеру на палубе. Потом — погрузка в машину и дорога на чёрный рынок труда в районе Фулошаньбэй, Фэйлань.

Рабство… То, что во всём цивилизованном мире давно стало музейным экспонатом, на Борнео 2015 года оставалось обыденной практикой. Страна, проеденная полуколониальной, полуфеодальной гнилью, ни разу не сделала шага в сторону настоящей современности.

Разрыв между верхами и низами — не просто пропасть, а два разных мира, две разные эпохи. Колонисты ушли, но западный капитал остался, помогая местной элите держать этот прогнивший порядок на плаву. Ещё сто лет пройдёт — и Борнео вряд ли изменится.

— Ты откуда вообще взялся? Чего забыл среди нас? Мы-то по глупости попались! — прошептал кто-то сбоку на хакка.

Я повернул голову. В полумраке контейнера темнело лицо мальчишки лет семнадцати-восемнадцати, с тонкими чертами и тревогой в глазах.

— Меня тоже обманули. Паспорт забрали, дороги назад нет. Вот и вернулся, — сказал я, будто сокрушаясь о чём-то.

— Им на нас плевать. Хотя говорят, здесь не так ужасно, как в Золотом треугольнике: либо шахты, либо плантации, либо слугой в дом богатых. — Он смотрел прямо на меня. — Но ты же не китаец. Как ты вообще говоришь на хакка?

— Смешанная кровь, — усмехнулся я.

Контейнер дрогнул — его уже поднимали. Я прильнул к узкой щели, глядя наружу.

И в этот момент над нами взревел воздух — где-то наверху заработали винты вертолёта.

Сквозь низкое, чёрное небо над морем прорвалась струя света — это был вертолёт. Когда он опустился ближе, стало видно: корпус чёрный, на хвосте — золотой герб с изображением яркой Гаруды. Герб военных Борросии.

У меня внутри всё сжалось. Нет, это не может быть совпадением… Но я всё равно прильнул к стенке контейнера, прижавшись лицом к щели, и уставился в распахивающуюся дверь вертолёта.

Контрабандисты вокруг нас заметно занервничали.

Власти западного Борнео обычно предпочитали закрывать глаза на торговлю людьми — особенно когда таможня получала свою долю.

Но если попадёшься армейцам, особенно тем, кто работает под началом Бо Ичуаня, — всё может пойти совсем не по их правилам.

Грузовик с рывком тронулся, вылетая за ворота порта.

Я успел лишь мельком увидеть, как из вертолёта прыгают несколько высоких солдат. Лиц рассмотреть не успел — грузовая будка резко качнулась, и створки ворот закрыли весь обзор.

Нет. Мне не могло так «повезти» — вернуться в дом Бо и сразу столкнуться с Бо Ичуанем, решившим вдруг заехать домой в отпуск.

Что он вообще делает здесь сейчас?

Глаза словно наполнились огнём. Я моргнул; мир поплыл куда-то вбок — и снова собрался воедино.

— Не бойся, — юноша рядом придвинулся ближе, — хотя мне самому страшно до жути…

Я покачал головой с лёгкой усмешкой.

Страх? С шестнадцати, с тех пор как меня продали в ZOO, это слово потеряло для меня смысл.

На секунду мне даже захотелось развязать мальчишке руки, но стоило оглядеть остальных, сжавшихся вокруг, — и стало ясно: дай одному вырваться, и в тесном кузове начнётся хаос, кто-нибудь набросится на охранников, кто-то бросится бежать, движение пойдёт волной, а мой план рассыплется в пыль; пришлось подавить вспышку жалости и утешить себя простой мыслью — у каждого своя судьба, и я, человек, который не может спасти даже самого себя, вряд ли смогу спасти других.

В воздухе стояла влажная, тяжёлая духота; я вдохнул сырой морской запах, почувствовал, как солёная взвесь липнет к коже, и просто остался сидеть, прислушиваясь к далёкому гулу приближающегося дождя.

И он действительно пришёл: стоило грузовику въехать во Фулошаньбэй, как небо разверзлось, и ливень обрушился плотной стеной, размазывая мир до серой непроглядности.

Полями тянулась бесконечная равнина; контрабандисты, размахивая кнутами, погнали нас в сараи на ферме, загнали в стойла — там, где обычно держат скот, — и заорали, чтобы мы сидели тихо, головы вниз, ни звука, ни движения.

Я не знаю, сколько прошло времени — голод и усталость тянулись вязкой пеленой, и я уже почти не различал минуты, когда в ухе дрогнула серёжка: сигнал от Дин Чэна.

Я привычным движением освободил запястья, ловко ослабив верёвку, собираясь нажать кнопку ответа, но в этот момент в проходе послышались быстрые тяжёлые шаги, и я снова спрятал руки за спину, вернувшись в роль покорного пленника.

Снаружи рявкнули: «Встать!», кто-то замешкался, и почти сразу раздались удары, приглушённые крики — до боли знакомая сцена, слишком хорошо вписанная в мою память, чтобы вызывать хоть какое-то чувство кроме усталого равнодушия.

Когда меня впервые продали, всё было точно так же: дни без еды, побои, грязь, бесконечный страх и почти… конец. То, что я тогда выжил, иначе как чудом не назовёшь — просто совпало, что крёстный пришёл именно в тот день и выбрал меня; в противном случае я бы давно сгнил там, среди таких же никому не нужных. Но выбора у меня тогда и правда не было — я сам шагнул на эту дорогу, а значит, сам и отвечаю за всё, что на ней произошло.

Сейчас, по крайней мере, бояться нечего: покупатель должен был быть тем, кого заранее прислал крёстный.

Шаги приблизились. Я поднял взгляд — у двери стоял мускулистый темнокожий мужчина, а за ним двое вооружённых наёмников. Мы встретились глазами, и что-то тяжёлое обрушилось внутри, провалилось в холодную пустоту. Это не тот человек. Совсем не тот, чьё лицо я выучил наизусть.

Я тут же опустил голову, склонился, изображая испуганного, дрожащего «поросёнка». Он расхохотался, взмахнул кнутом и ударил меня так, что воздух вырвался из лёгких; я закричал, но даже не дёрнулся. Этот урок был усвоен очень давно: попробуешь увернуться — получишь вдвое сильнее.

Он ударил ещё пару раз — без особого интереса, просто для формы. Потом остановился, поднёс рукоять кнута к моему подбородку и заставил поднять голову.

Я взглянул на него.

Серьга в ухе дрогнула сильнее — Дин Чэн явно пытался меня предупредить, как мог. Что-то пошло не так, и пошло серьёзно. Но наёмники стояли слишком близко, автоматы — направлены вниз, но готовность читалась в каждом движении; это была не пустая показуха.

Даже сквозь его тёмные очки я чувствовал, как взгляд главаря скользит по моему лицу, телу, оценивает, примеряет к каким-то своим планам, и внутри становилось холодно. Я был в гриме, но даже эта поддельная внешность выглядела достаточно привлекательно: я не качок, но тело крепкое, кожа светлая — для работы в богатом доме сойдёт. Но этот тип… он не человек крёстного.

Он цокнул языком, как будто выбирал не человека, а спелый фрукт на рынке:

— Этого красавчика в Гейланг отправим. Подороже пойдёт. С таким лицом он не грузчик — он готовый «мальчик для господ». Будет нам ринггиты печатать, по паре десятков тысяч в месяц.

Наёмники заржали, довольно, хищно, словно уже делили деньги.

А я едва удержался, чтобы не выдать ему всё, что думаю о его семейном древе до самого основания.

Чёрт.

Гейланг — квартал красных фонарей. И «мальчик для господ» в местном понимании — это не прислуга с подносом и не официант с глазами в пол.

Это товар, который работает телом. От рассвета до рассвета.

Если он сдаст меня туда — мой план полетит к чёртовой матери.

И я вместе с ним.

Примечание переводчика 📌:

*Родинка-Гуаньинь — редкая родинка, которой в Китае приписывают судьбоносный, почти мистический смысл; считается знаком защиты или особой красоты.

*Хакка — один из основных китайских языков, распространённый среди народа хакка. На нём говорят не только в Южном Китае, но и по всему Юго-Восточному региону — на Тайване, в Малайзии, на Борнео, в Сингапуре и Таиланде. В этих странах существуют крупные китайские общины, поэтому речь на хакка в подобных местах совершенно естественна.

*Ринггит — валюта Малайзии; на Борнео (в малайзийских штатах Сабах и Саравак) ринггит используется как основная денежная единица.

http://bllate.org/book/14417/1274533