Готовый перевод Shan You Mu Xi / Есть на горах деревья: Глава 83. Безымянная деревня

Действительно, они вернулись.

— Откуда ты это знал? — пробормотал Цзе Гуй.

Цзян Хэн:

— Потому что стоит им заглянуть в наши вещи, они обнаружат, что я лекарь. Они прячутся в горах и не решаются выйти — наверняка уже очень давно не могут лечить своих. Поэтому я подумал, что они придут. Видишь?

Цзе Гуй согласился с доводами.

Тон людей линьху по-прежнему оставался свирепым и вызывающим, но выражения лиц стали мягче, чем во время засады в ущелье. Цзян Хэн раз за разом давал Цзе Гую знак не вмешиваться и не пускать в ход оружие.

— Отдай им, — сказал Цзян Хэн, увидев, что линьху хотят обыскать их. Цзе Гую пришлось подавить гнев и отдать меч.

— С твоим мастерством, если захочешь убить, есть у тебя меч или нет — все равно не имеет значения, — сказал Цзян Хэн.

Цзе Гуй сказал:

— Но имеет значение, смогу ли я выйти невредимым, не получив ни единой царапины.

Цзян Хэн небрежно бросил:

— Что значит получить небольшие раны? В тот день, когда меня спас наставник, у меня были сломаны обе ноги.

Выражение лица Цзе Гуя изменилось, но он не стал расспрашивать дальше, и они пошли за линьху в горы. Он говорил верно: с тех пор как больше года назад Гэн Шу со своим войском завоевал большие и маленькие поселения на склонах гор Дунлань, почти девять десятых линьху были насильно переселены Чжи Цуном в шесть больших городов согласно политике «великого слияния народов за пределами». Оставшиеся две с лишним тысячи укрылись в горах, спасаясь от железной конницы Юна.

Линьху получили свое название от слова «линь» — «лес», то есть необъятные леса и горы за Стеной, все это было их владениями. До того как род Чжи вышел за Стену, они жили здесь уже тысячу лет и были хозяевами гор Дунлань. Стоило им углубиться в горы, они становились практически неуловимы для конницы Юна. Гэн Шу несколько раз поджигал склоны гор, чтобы выкурить их, и многих вытеснил оттуда, но в конце концов, чтобы найти оставшихся, требовалось много сил и времени, и он отказался от этого.

Они издавна были хорошо знакомы с местностью и окружающей средой и полагали, что выжить в горах будет нетрудно. Но линьху были разделены на ветви и управлялись деревнями, в каждой были старейшины-шаманы во главе с главным шаманом, и они отвечали за лечение людей, улаживание споров и совершение ритуалов.

Когда внезапно пришла война, эти старики и женщины с детьми, не способные даже удержать курицу, не успели убежать и были захвачены Юном. Оставшиеся молодые люди, раненые, бежали и поселились в глубине горных лесов. Не было ни лекарств, ни деревенских старейшин-шаманов, которые могли бы их вылечить, им приходилось просто перевязывать открытые для инфекций раны, оставляя их гнить.

Сначала полученные в сражениях раны, потом долгая зима — скудный рацион и нехватка еды ускорили их гибель. К наступлению второго лета почти половина из более чем двух тысяч воинов линьху, бежавших в горы, уже погибла.

Эти люди потеряли дома и родных, могли жить только в горах, с ненавистью в сердце, из последних сил цепляясь за жизнь, но они все еще упорно держались.

Цзян Хэн провел в пути целую ночь и добрался до временной деревни линьху только к рассвету, когда запели петухи. Увидев, как она выглядит, он не мог сдержать вздоха в своем сердце.

Армия Юна разместила в городе Шаньинь крупный гарнизон, и линьху не могли выйти из гор за припасами. У них не было одежды и соли, они ели сырое мясо и пили кровь, разводили огонь трением, использовали упавшие деревья для строительства временных укрытий, которые застилали листьями и сухой травой. Наступил сезон дождей, и вся деревня была залита водой, горные потоки несли грязь и камни прямо через ее центр.

Повсюду стоял запах конского навоза, размытого дождем, дороги превратились в грязное месиво. Подобранные битые чаши стояли в домах, собирая протекающую воду. Стоило чуть забрезжить утру, мужчины голышом забирались на крыши и начинали чинить протечки. Стало жарко, и повсюду были видны обнаженные, с налитыми мышцами, покрытые шрамами тела. Бронзовые, пшеничные, белые — они сновали вверх и вниз, на ягодицах и спинах была видна грязь, словно суетящиеся обезьяны.

Негромкие стоны отчетливо доносились до слуха Цзян Хэна. Повстречав много больных, он уже мог по ним понять причину страданий, — по большей части от инфекций в необработанных ранах.

— Как тебя зовут? — спросил Цзян Хэна молодой человек, стоявший перед скособоченной деревянной хижиной.

Тот остановился и оглядел этого юношу. Он был примерно одного возраста с Гэн Шу, как и все вокруг совершенно голый, с хорошо сложенным телом, в маске из древесной коры, которая была сдвинута на лоб, так что было видно все лицо. У него был очень выразительный взгляд — такой яркий блеск Цзян Хэн видел только в глазах Гэн Шу.

Кожа у него была очень белая. За спиной у него стояли двое дюжих линьху.

— Может, сначала оденешься, а потом поговорим? — Цзян Хэн все никак не мог привыкнуть разговаривать лицом к лицу с совершенно нагими дикарями.

— Шкура намокнет, будет неудобно, — ответил юноша. — Меня зовут Лан Хуан, а тебя? Как тебя зовут? Ты бродячий лекарь? Ты не из Юна.

Лан Хуан что-то приказал, и сопровождающий принес ему звериную шкуру, которую он небрежно обернул вокруг бедер. Пока он этим занимался, Цзян Хэн коротко представился, умолчав лишь о том, что он чиновник Юна, и сказал Лан Хуану, что он лекарь из Центральной равнины, путешествующий по свету.

— А он? — Лан Хуан кивнул на Цзе Гуя.

— Он мой дядя по матери, — не задумываясь, естественно, ответил Цзян Хэн.

Лан Хуан проговорил:

— Если поможешь лечить моих людей, я отблагодарю.

Цзян Хэн улыбнулся:

— Нет нужды. Я пришел сюда именно для того, чтобы лечить вас.

Лан Хуан что-то приказал. Цзян Хэн догадался, что тот хочет перенести больных в одно место, и поспешно остановил:

— Я буду осматривать одного за другим. Не надо переносить больных.

У этой деревни не было названия — это было просто убежище. Цзян Хэн временно назвал ее «Безымянной деревней». В ней собралось больше тысячи четырехсот человек, и среди них — более двухсот больных в тяжелом состоянии и больше четырех сотен с менее серьезными травмами. У тяжелобольных преобладали раны от коротких и длинных мечей, многим требовалась ампутация, отсечение омертвевших тканей, лечение отравления ядом. Среди тех, кто был не так серьезно болен, чаще встречались простуды и малярия.

Цзян Хэн сначала снял сумку с лекарствами, расспросил об обстановке и поочередно осмотрел всех, начиная с самых тяжелых больных.

— Все, что тебе нужно сделать — послать Фэнъюя с письмом, — сказал Цзе Гуй, — и никаких хлопот.

Цзян Хэн сказал:

— Зачем это?

Стоит сообщить в столицу Юна, где скрываются эти остатки линьху, и Лояня пришлют людей, чтобы полностью их уничтожить, вырвать с корнем, чтобы избежать проблем в будущем. Но в чем же провинились эти люди?

Цзе Гуй с интересом сказал:

— Как хочешь, племянничек. Но не слишком-то доверяй им.

Цзян Хэн развязал сумку с лекарствами и велел Цзе Гую приготовить отвар мафэй, готовясь ампутировать обе ноги своему первому пациенту.

— Линьху всегда терпеливо сносили удары судьбы, — сказал Цзян Хэн. — Виноват Чжи Цун, он слишком тороплив.

— Опять ты все знаешь? — Цзе Гуй одной рукой держал веер, раздувая краснеющую жаровню в шелесте моросящего дождя, разлетались искорки.

Еще в Лояне Цзян Хэн читал «Описание нравов и вещей всех стран», написанное для императорской столицы, там целых три свитка были посвящены фэнжунам, линьху и ди — трем основным народам за пределами Стены. Среди них линьху по природе были душевными и гостеприимными, любили петь песни. Вожди этого народа передавали власть по наследству. Изначально они носили фамилию Улохоу; различные школы перевели ее на ханьский и записали как фамилию «Лан[1]», поэтому в Юне их называли их еще родом Лан.

[1] Улохоу (烏洛侯) — действительно существовавшее к северу от Стены племя, но это название на ханьский не переводилось. Это фонетическая транскрипция, не имеющая прямого значения, перевести ее можно как «Хоу(князья) воронов с реки Ло». 

«Лан» (郎) означает «молодой мужчина, юноша; господин; муж» — нередкая благозвучная фамилия.

Линьху отличались от фэнжунов: вторые были быстры, как ветер, — лихие разбойники великих степей; первые же привыкли подолгу жить в глубине гор, в окружении деревьев и зверей. Что касается ди, то это был народ, раньше всех перешедший под власть Юна, они занимались в основном земледелием и ныне почти не отличались от народа Юна.

Когда-то линьху были в тесных отношениях с правящим домом Юна. Во время своего правления Чжи Лан допустил шаманизм и лично принимал великого шамана линьху. Во время праздника Пастушьей осени[2] он лично приводил с собой правящую семью в горы Дунлань молиться о благополучии северных земель. Великий шаман тоже приводил наследника вождя линьху во дворец Лоянь, и они были частыми гостями во дворце.

[2] Праздник Пастушьей осени (牧秋节), где 牧 — глагол «пасти», 秋节 — праздник Середины осени. Осенний праздник, придуманный автором, посвященный не урожаю, а пастухам, поскольку в Сайбэе земледелие было развито слабо, в основном кочевое скотоводство.

Но после смерти Чжи Лана все изменилось.

Теперь роду Чжи нужен был древесный уголь для выплавки железа, хорошие кони и железная руда из гор Дунлань. Царство Юн больше не желало соблюдать порядки, установленные при жизни Чжи Лана, и в одну ночь отменило все торговые соглашения: зачем тратить деньги на руду из шахт на свой же земле? И Чжи Цун послал армию потребовать от линьху отдать свои ресурсы.

Поначалу линьху питали определенное уважение к правителю Сайвэя[3]. При жизни Чжи Лан проводил политику мягкой силы, надеясь постепенно приручить этот народ. Но Чжи Цун уже не мог ждать: он хотел как можно скорее выдвинуться в южный поход.

[3] Сайвэй (塞外), букв. «за пределами укрепленной границы» —  другое название Сайбэя (букв. «к северу от укрепленной границы»).

Он должен был тратить деньги на войну, и раз деньги уходили на другие цели, значит в вопросе линьху нужно было экономить. Война равносильна швырянию серебра в море — миллионы, или даже десятки миллионов лянов — только всплеск и услышишь.

И вот, раз за разом оказываясь под давлением правящего дома, линьху начали сопротивляться. Пламя войны разгоралось все сильнее, пока Гэн Шу не выступил в поход и не нанес последний, решающий удар, доведя ненависть до такой степени, что она могла быть смыта только кровью.

Теперь южный склон гор Дунлань прочно удерживался армией Юна, почти девять десятых линьху были захвачены и угнаны, а Улохоу Хуан во главе последних оставшихся людей укрылся на северо-востоке.

Цзян Хэн методично излечивал больных, принимая по десять-двадцать человек в день. Каждый воин линьху прекрасно понимал, что этот лекарь пришел спасать жизни, и беспрекословно ему подчинялись, даже боль терпели изо всех сил, из-за чего Цзян Хэн часто не мог сориентироваться и несколько раз во время операции доводил людей до потери сознания.

— Если больно — кричи, — сказал Цзян Хэн, вытирая пот. — Иначе повредишь сердечные меридианы, будет только хуже.

Цзе Гуй перевел и раненый, в помутневшем сознании, из последних сил кивнул.

Шел десятый день, как Цзян Хэн лечил в горной деревушке. Еда почти закончилась, и Цзе Гую пришлось спуститься с горы за покупками. Отсюда до Шаньиня даже на быстрой лошади было три дня пути.

— Возвращаясь, будь осторожен, — сказал Цзян Хэн Цзе Гую. — Не дай себя выследить.

Цзе Гуй все еще колебался. Цзян Хэн вымыл руки — они были все в крови — и начал перевязывать раненого, у которого извлекал наконечник стрелы из живота, и добавил:

— Купи мне телегу крепкого вина, для промывания ран, и возьми с собой Фэнъюя.

Цзян Хэн не выпускал Фэнъюя в горах, чтобы его не разоблачили: этот белый кречет стал символом Гэн Шу, а у него с линьху была смертельная вражда.

Цзе Гуй долго думал и покачал головой:

— Нет.

— Иди, — нахмурился Цзян Хэн. — Иначе не будет еды, и здешние люди рано или поздно умрут с голоду.

Цзе Гуй сказал:

— Они будут охотиться. Прожили же как-то больше года?

Цзян Хэн снова спросил:

— А как же лекарства? Будь послушным, пойди и купи, дядюшка.

Услышав это, Цзе Гуй вдруг улыбнулся — от слова «дядюшка» он прямо-таки не знал, смеяться ему или плакать. Но если подумать, Цзян Хэн был ребенком семьи Цзян, а они — его родня по материнской линии; кроме того, Цзе Гуй с Чжи Ланом были как братья. Цзян Хэн, называя его вперемешку то дядей по материнской линии, то дядей по отцу[4], вызывал у Цзе Гуя чувство близости, которого он никогда раньше не испытывал.

[4] «…то дядей по материнской линии, то дядей по отцу» — «дядя по материнской линии» (小舅) и «дядя по отцовской линии» (小叔) — разные слова в китайском.

Ради улыбки Цзян Хэна он готов был сделать для него что угодно, вот только стоит уйти с горы за покупками — и он останется здесь один, а это опасно.

— Правильно будет «дядя по отцу», — холодно бросил Цзе Гуй. — Ладно, схожу ради тебя, но Фэнъюя не возьму — оставлю, чтобы в любой миг можно было послать весть.

— Иди, — сказал Цзян Хэн. — Ты прекрасно понимаешь: пока я не вылечу всех, они со мной ничего не сделают.

Цзе Гуй ответил:

— Этого я как раз не боюсь. Линьху за добро платят добром, за зло — злом. Боюсь лишь, что ты неосторожно ляпнешь что-нибудь не то: ведь у них с твоим братом вражда уровня истребления рода.

— Я буду осторожен, — сказал Цзян Хэн. — Быстрее пойдешь, быстрее вернешься, иди.

Цзян Хэн снова подтолкнул Цзе Гуя, и тот наконец поднялся и нехотя пошел прочь. Когда он верхом доехал до края деревушки Цзян Хэн появился на крыше и крикнул ему:

— И захвати мне пару кусочков сахара!

Цзе Гуй остановился, словно хотел что-то ответить, но в конце концов издалека махнул ему рукой.

http://bllate.org/book/14344/3883063