Готовый перевод Shan You Mu Xi / Есть на горах деревья: Глава 32. Пурпурные с золотом таблички

Три дня спустя Цзян Хэн, проснувшись, обнаружил у изголовья кровати сложенную зимнюю одежду, Ло Сюань спускался с горы и забрал ее для него.

Это был день празднования Сяюань. Под вечер Цзян Хэн поднялся на высокую террасу и увидел, как Ло Сюань зажег и выпустил бумажный фонарик. Покачиваясь, он уплыл, уносимый ветром.

— Праздник Сяюань, — сказал Цзян Хэн. — Ты запустил фонарь для шисюна Сяна?

Ло Сюань и Цзян Хэн оба были в новой одежде. Ло Сюань обернулся, взглянул на Цзян Хэна и спросил:

— Может, и для твоего брата фонарь запустим?

Цзян Хэн спросил:

— А можно?

— Бумага— там, — сказал Ло Сюань. — Сделай сам.

Цзян Хэн ответил:

— Я не умею.

Ло Сюаню пришлось его учить. Они сели у боковых перил и вместе стали склеивать бумажный фонарик.

— Ничего не умеешь, — сказал Ло Сюань. — Болван.

— Точно, — с грустью сказал Цзян Хэн, наблюдая, как ловкие пальцы наставника складывают бамбуковые прутья в фонарик. С наступлением темноты Ло Сюань зажег фонарь, Цзян Хэн поднял его, и они запустили второй фонарь.

— Пойдем обратно, — наконец сказал Ло Сюань, — холодает. Не реви. Если уж так хочется порыдать, то делай это тихо, бесит.

Вспомнив о Гэн Шу, Цзян Хэну стало тяжело на сердце. Он понимал, что так Ло Сюань неуклюже пытается его утешить, и сдерживал слезы. Оглядываясь назад, он невольно осознал, что пролетело уже десять месяцев. Многое из того что случилось, было похоже на сон. Казалось, что однажды он проснется, и окажется, что ничего этого не было, и они все еще живут во дворце Сына Неба в Лояне.

Ло Сюань поднял руку и хлопнул Цзян Хэна по плечу. Тот наконец не сдержался и тихо заплакал, глядя на фонарь вдалеке, который улетал далеко к сверкающей звездной реке.

Столица Юн,  Лоянь.

В праздник Сяюань весь город сиял огнями, на песчаных отмелях за городом собралось множество жителей Юна, поминая усопших.

Люди опускали плавучие фонарики на воду, мерцающие огоньки плыли по реке, как символ памяти об ушедших родных. Некоторые запускали бумажные фонари в небо, чтобы найти членов семьи, пропавших без вести во время похода на юг.

Фонарики умерших плыли по воде, фонарики тех, чья судьба неизвестна, взмывали в небо, освещая для тех и других две дороги к дому.

Наследный принц Лун и Гэн Шу стояли на берегу реки. Гэн Шу держал летающий фонарь, а принц открыл трутницу[1] и  поджег фитиль.

[1] «Трутница» (火摺). В Китае — плотно закрытая трубка, с тлеющим трутом, который разгорался при открытии крышки. В других странах — герметичная коробочка с принадлежностями для разведения огня (огниво, трут).

Принц Лун сказал:

— Если Хэн-эр увидит этот фонарь, он вернется.

Гэн Шу промолчал, молча глядя на это красочное зрелище. Вереница огней тянулась от священной горы фэнжунов Цзюйцин, по реке, вытекающей из озера Фэнхай, и терялась в темной дали, подобно той легендарной Реке забвения, разделяющей жизнь и смерть.

Цзе Гуй стоял на коленях на берегу ниже по течению и держал в руках два фонаря. Гэн Шу издалека разглядел лишь один из них, на нем был написан иероглиф «Вэнь».

Цзе Гуй осторожно опустил их на воду.

Гэн Шу отвернулся и тоже отпустил в небо свой фонарь. На нем был написан иероглиф «Хэн».

Фонарь медленно поднялся в небо и вскоре потерялся среди других бесчисленных огоньков, слившись с сияющим потоком, который словно Млечный Путь, тянулся от неба к земле и от земли к небу.

Гэн Шу развернулся и молча направился к столице Юн, украшенной огнями праздника Сяюань.

Наследный принц Лун пошел за ним. Вдвоем они вскочили на лошадей и помчались к столице.

Погода становилась все холоднее. На следующий день после праздника Чжи Цун привел царствующую семью к храму предков, чтобы принести жертвы предшествующим правителям и сделать Гэн Шу частью правящего рода.

С этого дня Гэн Шу стал принцем царства Юн.

В храме предков, кроме пурпурной с золотым узором таблички Гэн Шу, Чжи Цун поставил еще одну табличку с именем «Гэн Хэн», поместив ее перед табличками прежних правителей. Гэн Шу взглянул на них: среди представителей предыдущего поколения рядом стояли таблички двух братьев и сестры — Чжи Лана, Чжи Цуна и Чжи Лин. А рядом с табличкой Чжи Лана находилась табличка с именем «Цзян Цин». Под именами Чжи Лана и Цзян Цин была еще одна табличка с именем «Чжи Вэнь».

Это был сын Чжи Лана, родившийся уже после его смерти, и, по слухам, погибший в младенчестве, но о нем никогда не упоминали во дворце.

— В свое время мы с твоим отцом были как родные братья, — сказал Чжи Цун Гэн Шу перед тем, как покинуть храм предков. — С этого дня ты и Хэн-эр — мои сыновья. Юн по-прежнему будет считать поиски Хэн-эра первоочередной задачей. Но, сын, встречи и разлуки — словно белые облака в небе, все предначертано судьбой. Не нужно излишне горевать, еще ничего неизвестно.

Гэн Шу кивнул и тоже сменил обращение:

— Хорошо, отец-ван.

В столице Юн наступила зима, над северной землей снова закружил легкий снег.

Наследного принца Луна, которому было четырнадцать — на год младше Гэн Шу, во дворце Лояня наставник каждый день заставлял заниматься учебой. Хотя Чжи Цун и любил своего родного сына, воспитание было очень строгим. Поначалу он велел Гэн Шу присоединиться к наследному принцу в учебе, но неожиданно обнаружилось, что Гэн Шу уже прочитал все военные трактаты, имевшиеся в роду Чжи.

— Где ты это читал? — для Чжи Цуна это было неожиданной радостью. — Ты знаешь иероглифы?

— Хэн-эр меня научил, — Гэн Шу передвинул фигурку на военном песочном столике. Они разыгрывали осаду Лояня, и войска Чжи Цуна оказались заперты в городе и проиграли.

Наследный принц Лун ахнул от изумления, глядя на Гэн Шу, полными восхищения глазами.

— Хорошо, — Чжи Цун вспомнил, что раньше Гэн Шу и Цзян Хэн действительно несколько лет провели в императорской столице.

Гэн Шу сказал:

— Все свитки в столице сгорели, когда будет время, я перепишу по памяти.

— Прекрасно! Отлично! — Чжи Цун, проиграв приемному сыну, не только ничуть не рассердился, но, наоборот, попросил Гэн Шу не медлить с переписыванием.

В ту зиму Гэн Шу и наследный принц сидели друг напротив друга: Гэн Шу переписывал военные стратегии, а принц читал учения философских школ.

Принц Лун не был таким умным, как Цзян Хэн, и не обладал способностью запоминать все с одного раза, к тринадцати-четырнадцати годам он изучал тексты, которые Цзян Хэн уже знал наизусть в семь. И все равно наставник не уставал хвалить его.

Гэн Шу переписывал по памяти свитки императорской столицы один за другим, но больше всего его интересовали некоторые записи предыдущего Юн-вана Чжи Лана, умершего от болезни в глубине покоев дворца, который был лучшим другом его отца, более близким, чем Чжи Цун, и который был наследным принцем, несущим на своих плечах все надежды царства Юн.

При жизни Чжи Лан, в отличие от крепкого Чжи Цуна, предпочитающего боевые искусства, был слаб здоровьем, редко сам водил войска в бой. Он мог лишь руководить военными делами, находясь в Лояне. Но даже так, изучая расположения войск Чжи Лана, Гэн Шу чувствовал, что тот был гениальным талантом, рождающимся раз в столетие. Печально, что он погиб слишком рано.

— Брат, научи меня владеть мечом, — однажды попросил наследный принц.

— Чему ты хочешь научиться? — Гэн Шу уже не так жестко отталкивал наследника, как раньше, и иногда отвечал ему.

Принц был немного ошеломлен и очень обрадовался. Гэн Шу посмотрел на него и вдруг вздохнул.

Наследник тут же спохватился:

— Чему угодно! Отец-ван не разрешает мне учиться фехтованию. Я только немного урывками изучал что-то с Цзе Гуем. Брат, ты правда согласен меня учить?

Гэн Шу и наследный принц Лун, оба носили свои подвески. Раньше принц Лун не раз говорил отцу, что хочет учиться военному искусству у Гэн Шу, но Чжи Цун всегда отвечал одно: «Нэ Хай будет охранять тебя, тебе не нужно уметь владеть мечом. Хорошо учись — вот твоя главная задача».

— Научу, — спокойно сказал Гэн Шу и свернул свиток. — Сначала фехтованию.

Зимнее солнце светило ярко, в дворцовом саду наследный принц Лун и Гэн Шу с деревянными мечами начали фехтовать. Гэн Шу постепенно обучал принца навыкам, переданным ему отцом.

Принц Лун с улыбкой сказал:

— Так здорово! Отец никогда не разрешал мне учиться военному искусству, брат, научи меня еще.

Гэн Шу вдруг ответил:

— Отец-ван прав. Но я учу тебя потому, что в эти дни я часто думал, что если бы тогда согласился тренировать Хэн-эра, он, возможно, не погиб бы.

Наследный принц примолк. За последние три месяца Гэн Шу не упоминал Цзян Хэна, которого он ни разу не видел. Принц думал, что этот неразговорчивый старший брат уже отпустил свое горе.

Но эта его неожиданная фраза заставила его невольно почувствовать легкую зависть.

Когда Гэн Шу сел отдохнуть, то задумчиво посмотрел вдаль на синее небо.

— Учеба, занятия военным искусством — не ради забавы. Как говорит отец-ван, твое предназначение — положить конец этой эпохе великой борьбы, — проговорил он. — Мое предназначение — защищать тебя. Тогда в Поднебесной больше не будет таких, как я и Хэн-эр, переживших разлуку в жизни и смерти.

Принц кивнул:

— Да, брат, ты прав.

Впервые за несколько месяцев Гэн Шу сказал ему так много слов.

— Силы человека имеют предел, — снова устало заговорил Гэн Шу. — Как бы сильны ни были боевые искусства, есть вещи, которые им не под силу, не нужно возлагать все надежды на меня.

Принц положил руку на спину Гэн Шу, чтобы погладить, но тот уже встал и продолжил:

 — Потренируемся еще немного, разомнемся, и потом вернемся к учебе.

Небо и земля — один перст, все сущее — одна лошадь, которая мчится без остановки, и в мгновение ока пролетают годы.

На Цаншане опала багряная листва, горы покрыл белый снег, а с приходом весны распустились персиковые деревья.

Несколько лет спустя персиковые лепестки пролетели мимо лица Цзян Хэна.

Он держал в руках длинный меч и тренировался с Ло Сюанем во дворе. Тот не только не имел себе равных в технике ядов, но и был мастером в боевых искусствах. Как бы Цзян Хэн ни старался, поначалу результат всегда был один: Ло Сюань одним движением сбивал его с ног. Но после четырех лет упорных тренировок он уже мог выдержать три его приема.

Цзян Хэн вырос и уже почти сравнялся ростом с Ло Сюанем, макушкой доставая ему до бровей. Нежные детские черты лица стали более зрелыми, в них проявилась мужественность. Хотя он по-прежнему оставался миловидным, теперь это был прекрасный юноша.

От него веяло чистой юношеской аурой, словно от бескрайнего неба над Длинным озером. Хотя улыбался он нечасто, спокойная улыбка читалась в его глазах, как будто страданий, которые он пережил, никогда и не было.

Ло Сюань же оставался прежним, четыре года никак не отразились на его внешности, только ядовитая чешуя на его руке теперь доходила до сгиба локтя.

— О чем думаешь? — спросил он. — Опять замечтался?

Он нанес удар мечом, и клинок со свистом пронесся мимо лица Цзян Хэна. Тот развернулся, отступил и в тот же миг вскочил на персиковое дерево в шаге от него, пробежал по стволу, и закружился вокруг своей оси.

— Прими мой удар! — вращаясь всем телом, он нанес удар сверху деревянным мечом.

Ло Сюань лишь ловко отступил на полшага, и Цзян Хэн чуть не воткнулся в землю вниз головой.

Но Ло Сюань развернулся боком, подставил бедро, подхватил Цзян Хэна и, упер колено ему в грудь, помогая восстановить равновесие.

Цзян Хэн: «...»

Ло Сюань сказал:

— Выделываешься. Целыми днями только и занимаешься, что придумываешь свои странные приемы.

Каждый день Цзян Хэн огребал от своего наставника и тот явно был чрезвычайно разочарован боевыми талантами маленького ученика.

— Если когда-нибудь настанет день, когда ты спустишься с горы, — с сочувствием сказал Ло Сюань, — ни в коем случае не действуй опрометчиво, иначе твоя жизнь не продлится и трех дней.

Цзян Хэн подумал: «Все не так страшно, просто это ты слишком сильный».

— Метательное оружие тренировал? — снова спросил Ло Сюань.

Цзян Хэн кивнул и тут же при нем продемонстрировал технику. Этому приему учил его Ло Сюань. Единственному, для спасения жизни. Раз он не мог сравниться с мастерами во владении мечом, ему нужно было иметь хотя бы один смертельный козырь. Поэтому Ло Сюань терпеливо заставлял его снова и снова, день за днем, месяц за месяцем, год за годом тренировать одну и ту же технику. Суть была проста: взять метательный нож, бросить и попасть в отмеченную точку на дереве с пяти, десяти, двадцати шагов.

В персиковом лесу Цаншаня на каждом дереве была нарисована мишень. Цзян Хэн тренировал этот единственный несложный прием целых четыре года под руководством Ло Сюаня, и мог, хоть с места, хоть на ходу, из десяти метательных ножей попасть в цель девятью.

Но Ло Сюань по-прежнему не чувствовал особого облегчения.

В этот момент в персиковом лесу появилась Сунхуа.

— В главный зал, — коротко сказала она. — Есть дело.

Цзян Хэн:

— Наставник вышел из затвора?

С того дня, как он стал учеником, господин Гуй провел в затворничестве целых четыре года, и «дело» Сунхуа могло быть только одним — господин Гуй вышел!

Однажды Цзян Хэн спрашивал Ло Сюаня, какую технику практикует господин Гуй, но Ло Сюань тоже не знал, ведь в Озерной обители слишком много тайн, и за всю жизнь невозможно полностью познать их.

Цзян Хэн тут же убрал метательные ножи и отправился с Ло Сюанем в главный зал. Однако, войдя туда, он пришел в полное недоумение.

Он увидел незнакомого молодого человека.

У него были распущенные длинные волосы, небрежно скрепленные деревянной шпилькой, облегающие белые одежды, а перед ним лежал цинь.

Лицо его было прекрасно как отполированный нефрит, брови — как темные облака, на вид ему было чуть больше тридцати, он прямо сидел за главным столом в зале и длинными белыми пальцами небрежно перебирал струны, извлекая мелодичные звуки.

— Цзян Хэн вырос, — голос мужчины был красивым и чистым, тон — благородным, в глазах читалась улыбка. — Как ты учился эти  четыре года? Ло Сюань тебя не обижал?

Цзян Хэн:

— Вы… Вы кто?

— Всему, чему нужно, научил, — Ло Сюань шагнул вперед, слегка поклонился, обернулся к Цзян Хэну, и посмотрел на него как на болвана.

— Наставник?!.. — Цзян Хэн был совершенно ошеломлен и воскликнул: — Но разве наставник не... не...

— «Разве наставник не старик?» — вдруг рассмеялся господин Гуй и сказал: — Наставник действительно старик, и сейчас тоже.

— Вы… — сказал Цзян Хэн. — Вы изменили внешность?

Господин Гуй разглядывал Цзян Хэна, явно находя его весьма забавным, потом взглянул на Ло Сюаня и приподнял брови.

Ло Сюань кивнул.

Тогда господин Гуй сказал:

— Завтра начну проверять твои успехи, посмотрю, чему ты научился.

Хотя Ло Сюань формально назывался наставником Цзян Хэна, он отлично понимал, что настоящим наставником, принявшим того в ученики, был господин Гуй, а он просто отвечал за обучение.

«Омоложение?..» — Цзян Хэн все не мог отойти от шока. Выходя из зала, он растерянно смотрел на Ло Сюаня.

Тот  с недовольным видом спросил:

— Что это у тебя за взгляд?

Цзян Хэн сказал:

— В нашей школе есть и такая техника? Значит, можно стать бессмертным?

Ло Сюань ответил:

— Не знаю, я не практикую эту технику. Хочешь научиться?

Омоложение означало, что в Поднебесной неизвестно сколько людей, страшащихся старости и смерти, могут изменить свою жизнь. Но, подумав, Цзян Хэн решил, что достичь такого уровня, как господин Гуй, наверное, не так-то просто.

— Предназначение есть постоянство, — сказал Цзян Хэн. — Жизнь и смерть предопределены судьбой... Думаю, все же не стоит пытаться силой изменить это.

Ло Сюань небрежно потрогал сгиб левого локтя и ответил:

— Точно. Чтобы получить бессмертную силу, равную небу и земле, нужно стать отшельником, выпрыгнуть из красной пыли[2]. Завтра он начнет проверять твои успехи, смотреть, чему ты научился за четыре года. Постарайся и не позорь меня.

[2] «Выпрыгнуть из красной пыли» (跳脫紅塵). Чэнъюй об отречении от мирской суеты.

Красная пыль стала метафорой мирских страстей и суеты, возможно, потому, что на сухих грунтовых дорогах пыль поднимается на дорогах от ног и колес. Самые пыльные дороги были в самых людных и шумных местах, а красный — цвет человеческих страстей и желаний, как прекрасных, так и низменных; цвет крови.

Цзян Хэн рассмеялся:

— Не буду.

За эти четыре года он уже выучил все, что мог. Хотя, глядя на обширное, как море, хранилище свитков Озерной обители, он по-прежнему испытывал чувство собственной ничтожности перед величием мысли, но Ло Сюань однажды повторил ему слова наставника — изучив одну десятую знаний Озерной обители можно управлять царством, изучив три десятых — управлять Поднебесной.

— А если изучить все до конца? — невольно спросил Цзян Хэн.

— Не знаю, — ответил Ло Сюань. —  Никто еще не постигал все до конца.

http://bllate.org/book/14344/1347342