Готовый перевод Shan You Mu Xi / Есть на горах деревья: Глава 27. Конюх

Ло Сюань рассеянно смотрел на потрескавшиеся стебли лоз на стене и небрежно сказал:

— Деревню Фэнлинь разрушили во время первой великой войны между Ин и Дай.

Цзян Хэн тихо спросил:

— Твои родители тоже погибли?

Ло Сюань ответил:

— Мать заболела, отец пошел искать лекаря и больше не вернулся — говорят, его схватили войска Дай и сослали на тяжелые работы. Мать ждала три дня; у нее был сильный жар, и она умерла прямо на той кровати.

Цзян Хэн обернулся и увидел в углу развалившуюся лежанку.

Ло Сюань задумчиво произнес:

— Остались только я и мой младший брат, мы жили, поддерживая друг друга.

Цзян Хэн спросил:

— У тебя есть брат?

Ло Сюань ответил:

— Его имя Ло Чэн, он на шесть лет младше меня, почти твоего возраста. Тогда он был примерно вот такого роста.

Ло Сюань рассеянно поднял ладонь. Цзян Хэн смотрел молча.

Через минуту он спросил:

— А потом?

И тут же подумал, что, наверное, не стоило спрашивать, но Ло Сюань отнесся к этому равнодушно, словно просто хотел вспомнить о прошлом, а кто его слушал — для него не имело значения.

— Потом пришли войска Ин, — Ло Сюань ушел в себя и  говорил словно сквозь сон. — Многих в деревне перебили, мародеры грабили повсюду и убивали каждого, на кого натыкались... Чтобы защитить, я спрятал его в погребе на заднем дворе, там было достаточно воды и еды, чтобы продержаться месяц.

Цзян Хэн: «...»

Ло Сюань взглянул на него и продолжил:

— Потом молодые мужчины деревни собрались, чтобы ночью перебить солдат Ин, или, если не выйдет, последние, оставшиеся в живых, увели бы их подальше от деревни. Но кто-то предал нас, и меня схватили вместе с остальными.

Цзян Хэн посмотрел на левую руку Ло Сюаня, тот поднял ее разглядывая чешую:

— Мне тогда было всего четырнадцать, и я еще не поклонился наставнику.

Цзян Хэн спросил:

— Что было потом?

Ло Сюань ответил:

— Я стал рабочим в армии Ин. Жизнь хуже смерти. Через год я наконец нашел возможность сбежать и вернулся домой. Я увидел, что задняя стена дома обрушилась и придавила дверь погреба. Кирпичи и камни лежали перед ней как могильный курган. Чэн-эр провел там целый год, и, наверное, давно уже умер от голода.

Цзян Хэн промолчал, в комнате повисла тишина.

Ло Сюань безразлично продолжал:

— Я не стал открывать дверь погреба, пусть так и будет. Потом я остался в деревне, ждал проходящие войска, чтобы убить их, если придут. Если приходило много — травил колодезную воду. Я отравил больше сотни человек. Потом меня схватили, хотели отвезти в столицу Ин, Цзянчжоу, содрать кожу и выставить напоказ. Но по дороге я встретил шисюна. Он спас меня, взял с собой в Синие горы, чтобы я поклонился господину как наставнику.

Ло Сюань вышел во двор посмотреть и сказал:

— Дождь кончился. Пошли.

Цзян Хэн взял палку и медленно вышел.

Ло Сюань поднял мешок с вещами покойного Гэн Шу и понес за Цзян Хэном.

— При жизни шисюна называли гунцзы Чжоу, — сказал Ло Сюань. — Он был потомком правящего рода царства Ин[1].

[1] «гунцзы» (букв. «сын гуна/князя»). Здесь — титул или обращение к потомку правящего рода, который обычно не может претендовать на престол или регентство, только в исключительных обстоятельствах — например, если ван не оставил прямых наследников, нет братьев, дядей, и он является ближайшим по крови.

Цзян Хэн спросил:

— Почему он пришел к господину?

— Не знаю, — ответил Ло Сюань, — он мне не рассказывал. Но он говорил, что если в сердце есть обида, надо начать все сначала, оставить прошлое, но не забывать, что было. Поступив в ученики, я решил изучать яды, чтобы отравить их всех.

Ло Сюань пошел вперед через кленовый лес, а Цзян Хэн, опираясь на палку, поковылял за ним по дороге обратно в горы.

Цзян Хэн оглянулся и посмотрел вдаль, окинув взглядом деревню Кленового Леса. Налетел порыв ветра, и в небо взвилось множество кленовых листьев.

— Господин скоро выйдет из затвора, — Ло Сюань полуобернулся к Цзян Хэну и с сочувствием посмотрел на него. — Он хочет встретиться с тобой и поговорить.

Цзян Хэн кивнул.

Господин Гуй сидел на огромном камне, глядя на горы и Долгое озеро. Увидев возвращающегося Цзян Хэна, он с улыбкой кивнул ему.

— Цзян Хэн, ты вернулся, — сказал он

Цзян Хэн вдруг почувствовал, что господин Гуй как-то изменился после затворничества, но не мог понять, как именно.

— Младший почтительно благодарит господина Гуя за великую милость, — Цзян Хэн снова хотел поклониться, но тот остановил: — Не торопись с благодарностью, Цзян Хэн. Я хочу спросить тебя кое о чем.

Цзян Хэн посмотрел на господина Гуя словно что-то понял.

Ло Сюань сидел в конце коридора, Сунхуа на осеннем ветру босиком прошла по длинному коридору.

— Ну, теперь-то нормально? — спросил Ло Сюань с открытой враждебностью.

Сунхуа ответила:

— Господин Гуй велел тебе сопровождать его и помочь поскорее оправиться, но не таким же способом. Что, если он не выдержит и покончит с собой?

Ло Сюань огрызнулся:

— Тогда, значит, участь у него такая. Ты, надоедливый дух, вечно твердишь о судьбе, о предназначении. Давно пора понять: кому суждено умереть — тот умрет; кому не суждено — не умрет. Если он умрет, разве ты не дашь пощечину сама себе[2]?

[2] «дать пощечину самому себе» в переносном смысле — поставить себя в неловкое положение, противоречить своим же словам.

Сунхуа взглянула на Ло Сюаня — подняв голову, он смотрел, как осенний ветер кружит кленовые листья.

На высокой террасе.

— Черный меч — это особенное[3] оружие твоего отца, — сказал господин Гуй. — При жизни его называли лучшим убийцей за тысячу лет. Как ты думаешь, он поступил правильно?

[3] «особенное оружие» (神兵) — драгоценный меч, обладающий сверхъестественными способностями.

Цзян Хэн в общих чертах представлял себе прошлое отца. По рассказам Гэн Шу и редкие фразам Сян Чжоу он догадывался, что когда-то Гэн Юань, его отец, совершил нечто потрясающее. Звуки циня потрясли Поднебесную, реки и горы содрогнулись, четыре царства и Юн в одну ночь стали кровными врагами.

Но именно потому великая война с участием всех сил Центральных равнин не разгорелась.

— Я не знаю, — сказал Цзян Хэн, немного растерявшись. — Может быть.

— Раз твой старший брат уже покинул этот мир, — продолжил господин Гуй, — значит, теперь ты — единственный наследник Черного меча. Ждешь ли ты дня, когда возьмешь его в руки и исполнишь желание своего отца, которое он не успел осуществить?

— А какое было его желание? — с грустью спросил Цзян Хэн. — Я с рождения ни разу его не видел.

Хотя он говорил эти слова, но в сердце давно понимал, что даже не встречаясь с отцом, пройдя через эти тревожные дни, от Сюньдуна до Лояна и Синих гор, когда светлые воспоминания детства проносились перед его глазами и разбивались вдребезги одно за другим...

...Отъезд его матушки, смерть Гэн Шу, и даже Сян Чжоу в конце концов погиб в это смутное время...

Цзян Хэн проговорил:

— Как сказал наш ван в последний миг жизни: возможно, однажды найдется тот, кто положит конец этой эпохе великого соперничества.

— Верно, — согласился господин Гуй. — У небес и земли Шэньчжоу[4] — своя судьба, разделение или объединение — все в предначертании. Тысячи лет Озерная обитель искала именно того, кому суждено встретить это испытание. Задумайся, Цзян Хэн. В последний момент жизни Цзи Сюнь вручил тебе золотую печать — это твоя миссия.

[4] «Шэньчжоу» (神州) , букв. «божественная земля», название всей территории Китая во времена эпохи Сражающихся царств.

Цзян Хэн поднял глаза и встретился взглядом с господином Гуем. Тот продолжил:

— Если хочешь вернуться в земли Шэньчжоу, ты должен вступить в игру с судьбой, простой народ станет твоими фигурами, пять царств — твоей доской. Если ты решишься...

— Наставник! — Цзян Хэн отложил палку и без колебаний поклонился господину Гую.

Но тот чуть посторонился, повернувшись боком:

— После того, как Сян Чжоу покинул обитель, я поклялся больше не брать учеников. Твоим наставником должен быть кто-то другой.

Ло Сюань молча посмотрел на господина Гуя.

*** 

За десять тысяч ли отсюда, у заставы Юйби.

Армия Юн не ушла из императорской столицы с пустыми руками — они захватили почти сто двадцать тысяч пленных.

Эти сто двадцать тысяч человек вполне могли решить насущную проблему нехватки людей в столице Юн, Лояне[5].

[5] Столица Юн — Лоянь (落雁), букв. «Спускающийся гусь». Императорская столица – Лоян (洛阳), букв. «солнечный берег реки Ло».

Это царство, основанное за пределами Великой стены, за сотню с лишним лет выковало воинственный народ — крепких мужчин, решительных женщин. Земли к северу от заставы скудны, зима длится почти пять месяцев в году, и кроме народа Юн здесь живет множество кочевых племен, которые вступают в смешанные браки друг с другом.

Новорожденным трудно выжить в таких суровых условиях. К счастью, если они справлялись с этим, то вырастали настоящими людьми, способными постоять за себя.

Так что самой острой  проблемой, с которой столкнулся правящий род Чжи, была необходимость в людях.

Чтобы пахать, охотиться, служить в армии, развивать земледелие и орошение нужны люди. А четыре южных царства всегда блокировали заставу Юйби, строго пресекая любое перемещение населения.

Люди — это дрова, которые нужно жечь. Если в стране нет людей, это все равно, что нет дров — ничего нельзя сделать.

Всех пленных, кто прошел через заставу Юйби, будь то простой люд или побежденные воины Лян или Чжэн, нужно было доставить в Лоянь, распределить по большим и малым городам и деревням Юн, дать им возможность выжить и благополучно размножаться, тогда население Юн будет расти  — так считал Чжи Цун.

Люди — как пшеница в поле: чем больше посеешь, чем лучше вырастишь — тем больше будет урожай, когда начнешь его жать. Жать их труд — выплавленное ими железо, сотканные ими ткани, — жать их пот, их кровь и, в конце концов, жать их жизни.

Чжи Цун объехал с проверкой больше сорока лагерей для пленных, малых и больших, в каждом из которых содержалось около трех тысяч человек. Большинство из них содержалось в заключении за изгородью, подобно оцепенвшему и грязному скоту, в лохмотьях, едва прикрывающих тело.

Столичная императорская гвардия, жители Лояна, ученые, торговцы, солдаты союзных армий, нищие — все эти люди, достойные или убогие до битвы на горе Линшань, теперь были похожи на животных, дрожащих от холода, отчаянно жмущихся друг к другу, чтобы согреться, с растрепанными волосами и грязными лицами, растерянных и жалких.

Они в страхе поднимали глаза на этого северного правителя во впечатляющей броне, отлитой из черной стали, собранного и подтянутого; правителя, которого называли самым могущественным в Шэньчжоу.

Начальник заставы Юйби Цзэн Юй следовал за Чжи Цуном, верно охраняя его, не позволяя приблизиться ни одному простолюдину.

Хотя в этом не было необходимости. Чжи Цун был самым выдающимся военным гением столицы Юн за многие годы, хорошо освоил учения всех философских школ и талантами намного превосходил предка, который с войсками основал это северное царство.

— Все в порядке, — Чжи Цун увидел чумазую девушку, подошел ближе, снял перчатку и, взяв ее за подбородок, заставил поднять голову.

Приближенный сказал:

— Господин  Гуань приказал, Ваше Величество, не подпускать этих пленных переселенцев слишком близко, они могут быть заразны.

Чжи Цун смотрел на людей в лагере для пленных словно на стадо мулов, собранных в одном месте, подсчитывая, сколько людей можно будет вырастить при правильной организации этой весной.

Пара двадцатилетних, дожив до пятидесяти пяти, рожая по ребенку в год, может произвести тридцать пять младенцев. Учитывая смертность от болезней и истощения, они могут дать царству Юн по меньшей мере десять новых жизней.

Его совершенно не волновало, как эти люди выглядят.

— А где содержатся солдаты? — спросил он.

Цзэн Юй на коне аккуратно прокладывал путь перед Чжи Цуном.

Лагерь для пленных воинов был рядом — солдаты двух союзных армий и столичной гвардии содержались отдельно.

Физическая форма солдат всегда лучше, и у рожденных ими детей шансы на выживание выше.

Многих пленных юношей, заключенных на перевале Юйби, заставили работать на армию — ухаживать за лошадьми, перевозить припасы. Причина была проста: в лагерях пленных — сто двадцать тысяч человек, а в армии Юн — тридцать тысяч. Один воин на трех пленных — за всеми не уследить. Все, кроме тех, чьи раны были так тяжелы, что они не могли двигаться, должны были встать и работать на оборону Юн.

Раны на плечах и спине Гэн Шу еще не зажили, но стрела, которой он ударил себя в грудь, вошла неглубоко. Возможно, в последний момент у него еще теплилась надежда, не увидев тела Цзян Хэна своими глазами, он не хотел убивать себя. Так или иначе, благодаря его звериной способности к самоисцелению, кровотечение из раны остановилось, но по дороге началась сильная лихорадка, от которой он бредил и был полубессознательном состоянии.

После битвы в ущелье Линшань он выбрался из-под снега, пошатываясь, спустился по склону, подобрал доспехи погибшего воина Юн, надел их и повсюду искал следы Цзян Хэна; скатился с обрыва и потерял сознание.

Воины Юн, разбирая трупы, нашли его еще живым, приняли за своего, бросили на телегу с ранеными и увезли на заставу Юйби. Однако, когда он пришел в себя, при расспросах его личность быстро раскрылась, его жестоко избили и бросили в лагерь для пленных.

Он изо всех сил старался сбежать, но ноги были крепко связаны, лихорадка не отступала, а тело было изранено.

В армии Юн пленным давали лишь по маленькому куску теста и чашке грязной воды в день. От невыносимого голода они хватали снег с земли и сдирали остатки коры со столбов коновязи и жадно глотали, не жуя.

С тех пор, как Гэн Шу увидел, как Цзян Хэн и Сян Чжоу были снесены обрушившейся лавиной и погребены под снегом, он сохранял упорное молчание, словно немой.

Сейчас он, с трудом передвигая ноги, закидывал сено в кормушку для лошадей и тут услышал за спиной голос Чжи Цуна.

На мгновение он замер.

Чжи Цун сказал:

— Мужчин старше пятидесяти пяти больше не оставлять, позже избавиться ото всех.

Цзэн Юй рядом ответил:

— Есть.

Чжи Цун надевая перчатку, шел мимо коновязи:

— Женщин... пока оставить. Много не съедят, потом посмотрим, смогут ли еще рожать. Некоторые почти в шестьдесят еще могут забеременеть и родить.

Цзэн Юй снова отчеканил:

— Есть.

— Гуань Вэй пришлет список людей, их распределить по шести городам за заставой, ты проконтролируешь лично. Запрети мучить пленных — если умрут по дороге, это будет расточительно.

Цзэн Юй снова ответил:

— Есть.

В этот момент Гэн Шу обернулся и взглянул на них из-под навеса коновязи.

Чжи Цун мельком взглянул на него, и ему вдруг ему показалось, что выражение глаз грязного и растрепанного Гэн Шу знакомо ему, вот только он забыл, где его видел.

— Цзэн Юй, смотри, — Чжи Цун остановился: — Такие люди после тренировки могут стать солдатами; в крайнем случае, можно заставить их работать в поле. Приведи его сюда.

Приближенный подошел, схватил Гэн Шу за волосы и подтащил его на несколько шагов к Чжи Цуну.

Усмехнувшись, Цзэн Юй сжал подбородок Гэн Шу, заставив его открыть рот для осмотра Чжи Цуном — зубы были ровные и целые.

Гэн Шу не мог издать ни звука, ему оставалось лишь закрыть глаза, изо всех сил подавляя гнев в сердце.

— Отправить его в столицу? — спросил Цзэн Юй. — Конюх, как тебя зовут?

Он нахмурился, видимо, от пленника сильно воняло.

Гэн Шу стиснул пальцы в кулак, дрожащий от напряжения, но не ответил.

Чжи Цун жестом велел Цзэн Юю отпустить его:

— Такие парни дают хорошее семя.

Затем повернулся и ушел.

Цзэн Юй пнул Гэн Шу, тот пошатнулся и тяжело упал обратно под навес, с трудом поднимаясь.

Вскоре подошел управляющий снабжением армии и приказал:

— Выдайте ему одежду, пусть продолжает смотреть за лошадьми.

Так, благодаря этой встрече с Чжи Цуном, Гэн Шу смог покинуть лагерь для пленных и был переведен в конюшню.

Примечание

Титул «гунцзы»

Титул «гун» давался вместе с земельным наделом близким родственникам вана (брат, дядя, сын), реже — более дальним родственникам, и крайне редко — особо отличившимся сановникам, за исключительные заслуги перед ваном или государством. Соответственно, гунцзы — обращение к кровному потомку правящего рода, но не имеющему прямых прав на престол.

Старший гунцзы становился гуном после смерти отца, его младшие братья и их потомки оставались гунцзы. Соответственно, с поколениями значимость титула ослабевала. Например, младший сын младшего брата гуна вообще мог не иметь своей земли и жить при дворе брата или отца. Для него «гунцзы» становилось уже вежливым обращением, а не титулом. Если его потомки и потомки потомков не отличатся заслугами и будут все больше отдаляться от источника власти и земель, к ним вообще перестанут так обращаться, они постепенно станут обычными ши (士) — низшим слоем аристократиии. В предисловии младший брат У-вана царства Дай, который погиб на собрании союза — гунцзы Шэн — исторически назывался бы по-другому — ван-ди  («младший брат вана Дай») или гун, у его сына был бы титул гунцзы. В новелле это обращение используется может быть для упрощения, может, чтобы показать, что гунцзы Шэн стоит/стоял в тени своего брата, не имея своей земли, не претендуя на власть, решая вопросы, на которые у вана нет интереса. Ну и возможно,  чтобы подчеркнуть, что ваны царств — по сути, князья; истинный ван — все же император.

http://bllate.org/book/14344/1319863