Готовый перевод Shan You Mu Xi / Есть на горах деревья: Глава 11. Следы от огня

[1] «Следы от огня» — может быть переведено по-разному: «след от ожога», «последствия пожара».

Покинув задний двор усадьбы, Цзян Хэн внезапно остановился и в оцепенении уставился на дом, где он вырос.

Усадьба пылала как факел. В домах по обеим сторонам от нее стояла полная тишина, и лишь этот огромный двор гудел и трещал от огня, заливая багрянцем половину небосвода над северной частью города.

Гэн Шу сбил с одежды Цзян Хэна тлеющие искры, и оба они смотрели на горящий дом, словно во сне.

Спустя долгое время Цзян Хэн растерянно проговорил:

— Тушите пожар! Есть здесь кто-нибудь? Быстрее, тушите пожар!

Он шагнул вперед, но Гэн Шу оттащил его назад. Огонь бушевал уже так, что тушить его было бесполезно, он уже перекинулся на соседние дома, подхваченный зимним ветром.

Гэн Шу зачерпнул пригоршню снега и прижал к пояснице Цзян Хэна. Тот вскрикнул от боли и взглянул на Гэн Шу с лицом, на котором все еще сохранялось потерянное выражение, как у человека, только что пробудившегося от крепкого  сна. Неужели их дом просто сгорел дотла?

Ни один сосед не вышел, никто не кричал и не бегал. На всей улице только в усадьбе Цзян оставались двое детей, все остальные бежали неизвестно куда.

Вдруг Гэн Шу заметил в конце переулка три фигуры, и в тот же миг ярость захлестнула его, лишив остатков рассудка.

— Твари! — взревел он. — Сволочи!!

Цзян Хэн остолбенел от его выкрика, инстинктивно взглянул на Гэн Шу, затем снова на свой дом. Огонь уже охватил главные ворота, и вся усадьба Цзян извергала языки пламени во все стороны, словно монстр, выплескивающий свой гнев.

Гэн Шу, волоча за собой черный меч, глубоко увязая босыми ногами в снегу, бросился в погоню, словно отчаянный, готовый уничтожить весь мир безумный зверь.

Если бы он догнал их, этой ночью все трое были бы изрублены на куски на этом снегу.

Внезапно сзади снова раздался оглушительный грохот — обрушились сгоревшие балки и столбы в главном зале, крыша дома семьи Цзян с треском проломилась, оставив лишь головни и пепел.

Вздрогнув от шума, Цзян Хэн наконец пришел в себя и бросился стучать в двери соседей:

— Вода бежит[2]! Просыпайтесь! Не сгорите заживо!

[2] «Вода бежит» (走水). Чтобы не накликать беду, катастрофы (огонь, смерть) описывали иносказательно. Бегущая вода – потоки воды, которой заливали огонь.

...— Вода бежит! Уходите! — босой Цзян Хэн стучался в каждую дверь.

Гэн Шу выбежал из переулка, но тех троих уже не было видно. Он оглядывался в растерянности, и тут услышал в отдалении крики Цзян Хэна.

Гэн Шу обернулся и увидел, что тот, в полуобгоревшей одежде, со следами ожогов на пояснице, босой, стоит в снегу. Ледяной ветер трепал его грязные штанины, обнажая его худенькую фигурку. Он все еще стучался в двери и кричал соседям, чтобы те спасали свои жизни.

Гэн Шу прекратил погоню и, дрожа от боли, опустил свой черный меч на снег.

— Гэ? — окликнул Цзян Хэн. — Брат!

Глаза Гэн Шу наполнились слезами. Дрожа, он снял с себя свою последнюю тонкую одежду, оставшись с голым торсом, и велел Цзян Хэну надеть ее.

— Мне не холодно... — Цзян Хэн попытался отказаться. — Надень ты, надень.

— Надень это! Надень, говорю! — отчаянно прикрикнул на него Гэн Шу.

Цзян Хэн, оглушенный криком, не смог сдержать испуганного вздоха.

Глаза Гэн Шу были красными. Цзян Хэн понял, что ему очень больно, и поспешил утешить:

— Не плачь, не плачь. Все это — суета, все богатства — тлен... Брат...

Гэн Шу выпрямился, глядя в небо, и замер на несколько мгновений, чтобы прийти в себя.

— От дыма щиплет глаза, — наконец ответил он. — Я не плачу. Надевай это, давай, я понесу тебя на спине.

Цзян Хэн хотел настоять на своем, но Гэн Шу не позволил ему отказаться, взвалил его на спину, и они еще немного постояли, глядя, как слабеет огонь после обрушения крыши, полностью превратив их дом в обугленные руины.

Гэн Шу понес Цзян Хэна на спине вдоль по переулку, велев ему обхватить себя спереди руками и держать черный меч.

Цзян Хэн наконец почувствовал, что обожженные места начинают болеть, но, чтобы не волновать Гэн Шу, стиснул зубы и терпел.

Услышав вдали человеческие голоса, Гэн Шу направился в ту сторону. Цзян Хэн на его спине то и дело оглядывался, глядя на их дом вдали.

Гэн Шу, шатаясь, брел через полночь, по длинным улицам, босиком по снегу, высота которого местами достигала половины чи.

— Гэ, — тихо позвал Цзян Хэн.

Гэн Шу тяжело дышал, его тело неудержимо содрогалось.

Цзян Хэн провел рукой по щеке Гэн Шу, и его пальцы стали мокрыми от слез, смешанных с сажей.

— Нефритовый диск, оставленный отцом, не потерялся, — сказал Цзян Хэн. — Он все еще со мной.

Повалил мелкий снег, закрыв ночь густой пеленой.

— Тебе не холодно? — спросил Гэн Шу.

Цзян Хэну было и холодно, и больно, обожженные места горели и нестерпимая боль накатывала волнами, но он боялся сказать об этом, чтобы не добавлять Гэн Шу лишних переживаний.

— Не холодно, — ответил он и снова оглянулся. — Но дом сгорел. Что же нам делать? Мама вернется и не найдет нас, да?

Гэн Шу ответил:

— Сначала найдем, где укрыться. Я буду каждый день ходить туда и проверять.

— Надо было оставить у дверей записку, — сказал Цзян Хэн.

Гэн Шу не знал, смеяться ему или плакать:

— У тебя и дома-то больше нет, а ты про записку... — сказал он. — Ты так легко смотришь на вещи[3], так о чем же тогда плакал сегодня днем?

[3] «легко смотришь на вещи». Здесь именно о материальных вещах. Сейчас Цзян Хэн говорит о том, что богатство – суета, а когда их обокрали, бросился пересчитывать и расставлять ценности.

Он не знал, что Цзян Хэн, прочитав столько книг, уже имел некоторое представление о природе всего сущего в этом мире. Для него единственно важными были лишь мать, няня Вэй и Гэн Шу. Все остальное — книги, золото, серебро и прочее — было лишь внешними вещами, которые можно отбросить в любой момент. В Чжуан-цзы даже написано: «Я принимаю небо и землю как гроб, солнце и луну как нефритовые диски, звезды и созвездия как жемчуг, а все сущее как погребальные дары». Все можно отбросить, лишь людей — нельзя.

— Я могу идти сам — сказал Цзян Хэн. — Ты замерз?

— Нет. Мы скоро придем, — Гэн Шу заметил гомонящую толпу на холме к западу от города, а над горизонтом уже показалась светлая полоска зари. — О чем ты читал перед сном?

Цзян Хэн задумался:

— Небо и земля — перст, все сущее — лошадь[4].

[4] «Небо и земля — перст...» Высказывание из «Чжуан-цзы».

Если коротко: «небо» и «земля» — всего лишь названия, которые мы даем указывая на них пальцем. По сути, это все — единое неразделимое Дао. Так же едино и все сущее, как разные части тела лошади — это все одна лошадь (несущаяся стремительно).

— Все сущее — лошадь? — переспросил Гэн Шу.

— Мм, — сказал Цзян Хэн. — Мы все — насекомые на теле этой лошади.

Гэн Шу покачал головой.

— Не понимаю.

На рассвете они добрались до храма Сюаньу к западу от города. Этот храм был построен в честь Черепахи-Змеи Сюаньу, божества, управляющего водами. По легендам, среди четырех небесных божеств она отвечает за север и оберегает от прорыва плотин и наводнений.

Когда началась война между царствами Ин и Чжэн, и сражение докатилось до города, богатые семьи собрали пожитки и почти все уехали. Другие горожане, которым некуда было бежать, в страхе, что город падет, толпами устремились в храм Сюаньу, чтобы переждать хаос. Конечно, если бы армия Ин взяла город, спрятаться в храме было бы негде, но людям казалось, что вместе как-то безопаснее.

Однако сегодня утром многие принесли из-за города вести: армия Ин отступила от стен!

Говорили, что главнокомандующий армии Ин неожиданно скончался в своей ставке — был убит — и вся армия Ин отступила на тридцать ли. Неизвестно, собираются ли они вернуться.

Перед залом предков царила суета: люди искали супругов и детей, выспрашивали новости, переговаривались — было шумно и оживленно, как на рынке.

— Айя! Это разве не ребенок из семьи Цзян! — кто-то узнал Цзян Хэна.

Гэн Шу, притащившего брата на спине, никто не знал. Хотя Цзян Хэн не был знаком со всеми этими людьми, они, похоже, узнали его по исключительной внешности и по живым, блестящим глазам, так похожим на глаза госпожи Чжао. Они поспешили увести детей внутрь храма, освободив место под статуей Сюаньу для двух мальчиков.

— А где твоя матушка? — снова спросил кто-то.

— Он мой брат, — невпопад ответил Цзян Хэн. — Родной брат.

Гэн Шу первым делом поднялся, нашел лекаря, поклонился ему трижды до земли и сказал:

— Умоляю, осмотрите моего младшего брата, — а потом привел его осмотреть раны Цзян Хэна.

Увидев ожоги, лекарь поцокал, качая головой, приготовил мазь и сказал:

— Что ж вы не пришли в храм раньше?

Гэн Шу был неразговорчив, ему нелегко давалось общение с людьми, а Цзян Хэн и вовсе ничего толком не знал. Вскоре некоторые горожане, видя, что двое детей дрожат от холода, жалкие и худые, поделились с ними стеганым одеялом. Гэн Шу, получив от лекаря мазь, наложил ее на раны Цзян Хэна, расстелил половину одеяла на земле, а другой половиной укрыл его и велел лечь поспать.

— Не лежи на спине, — сказал Гэн Шу, осматривая раны Цзян Хэна. Как раз на месте ожога от горящей балки было его родимое пятнышко. Теперь оно исчезло, и на этоми месте появилось пятно от ожога.

Переживая, что Цзян Хэн придавит рану, Гэн Шу велел ему повернуться на бок.

Цзян Хэн открыл глаза, посмотрел на Гэн Шу, поманил его к себе, жестом приглашая тоже лечь. Гэн Шу был совершенно измотан, поэтому тоже забрался под одеяло.

— О чем думаешь? — спросил Гэн Шу.

Цзян Хэн, положив голову на его руку, сказал:

— Может, попросить кого-нибудь передать маме весточку? Но у нас больше нет денег.

Гэн Шу это серьезно озадачило. Он хотел сам сходить, но боялся оставлять Цзян Хэна одного. В задумчивости он поднял взгляд и сказал:

— Позже я попробую кого-нибудь упросить. Если войска отступили, они, естественно, вернутся.

Цзян Хэн немного поспал, но вскоре услышал, что служивые пришли раздавать рисовую похлебку. Гэн Шу взял миску у воина и тот спросил:

— Кто из вас из семьи Цзян?

— Мы оба, — сказал Цзян Хэн. — Не могли бы Вы…

Воин перебил:

— Начальник уезда просит вас зайти к нему, когда позавтракаете.

Цзян Хэн лишь слышал от матери о нем, но никогда его не видел. Гэн Шу поднялся и сказал:

— Пошли.

Начальник уезда жил в заднем дворе храма. Он был ранен стрелой, не вставал с постели, и во временно обустроенной отдельной комнатушке было тепло.

Цзян Хэн, войдя внутрь, наконец согрелся и перестал дрожать от холода.

— Где твоя матушка? — спросил мужчина. Его плечи, ноги и живот кровоточили, от него несло дурным запахом, он не мог подняться и лишь кивнул двум детям. Два дня назад он лично участвовал в битве и был сбит с коня. Семь тысяч защитников Сюньдуна едва не были полностью уничтожены. К счастью, противник не ожидал, что армия Чжэн окажется такой слабой, заподозрил ловушку и прекратил преследование.

— Не знаю, — сказал Цзян Хэн. — Они с няней Вэй ушли несколько дней назад и так и не вернулись.

Начальник уезда уставился в потолок и пробормотал:

— Удалось ли убийство? Боюсь, я не смогу ее дождаться. Если она вернется живой, ты обязательно... от моего имени... от всех горожан... передай ей…

…— Ладно... не нужно ничего говорить, — начальник уезда тяжело вздохнул.

Затем он с трудом повернул голову к Цзян Хэну и сказал:

— Ты прекрасно справляешься с сочинениями, жаль... родился в смутные времена. Иначе бы непременно преуспел.

Цзян Хэн преклонил колени, благодаря за похвалу. Начальник уезда снова заговорил, словно сам с собой:

— Пока оставайтесь здесь. Принесите им поесть, найдите подходящую одежду.

Воины попросили у людей несколько простых грубых одежд и одели братьев. Гэн Шу переоделся в нижнюю рубаху взрослого мужчины, завязал воротник, принес чистой воды и перевязал раны брата. Для Цзян Хэна же не нашлось подходящей одежды, и ему пришлось временно надеть девчачье платье.

Время от времени начальник уезда кашлял. Цзян Хэн, немного изучавший медицинские книги, потрогал его пульс и понял, что тот тяжело болен, шансов на выздоровление не более двух-трех из десяти. На душе у него снова стало тяжело.

Воины принесли похлебку с вареным яйцом. Не открывая глаз, начальник уезда сказал:

— Отдайте детям. Зачем на меня, умирающего, транжирить зерно?

— Поешь, — Гэн Шу взял кашу. — Покормить тебя?

— Поедим вместе, ты ведь тоже голоден, — ответил Цзян Хэн.

Они дочиста съели большую миску каши. Гэн Шу расстелил на полу ватное одеяло, обнял Цзян Хэна, устроился с ним в углу, и вскоре двое сирот крепко уснули.

Во сне Цзян Хэн все еще крепко сжимал рукав Гэн Шу. Тот хотел было выйти разузнать новости, но теперь пришлось остаться с ним. После этой ночи, полной страхов и тревог, он тоже был очень утомлен, вздохнул и вскоре крепко уснул.

В тот день одиннадцатилетний Гэн Шу и девятилетний Цзян Хэн еще не знали, что потеря дома совершенно изменит их жизнь. Цзян Хэн по-прежнему наивно надеялся, что мама скоро вернется, а Гэн Шу, зная о высоком боевом мастерстве госпожи Чжао, думал, что она просто задержалась, выходя из вражеского окружения.

Той же холодной ночью, когда метель кружила снежные вихри, начальник уезда Сюньдуна несколько раз кашлянул, выплюнув кровь, снова откашлялся и после нескольких последних судорожных вздохов медленно скончался, покинув этот мир тихо и незаметно.

http://bllate.org/book/14344/1270570