Готовый перевод Shan You Mu Xi / Есть на горах деревья: Глава 8. Книги ста школ

[1] «Сто школ» — название периода расцвета философии и мышления в эпоху Сражающихся царств, когда множество мыслителей создавали свои учения, соперничали друг с другом в поисках ответа на вопрос: как избавить Поднебесную от хаоса и объединить ее.

С наступлением ночи Гэн Шу пришел к нему и окликнул:

— Няня Вэй зовет тебя ужинать.

Опечаленный Цзян Хэн поднялся и отправился в главный зал. Госпожа Чжао так и не появилась, и Цзян Хэн ужинал один. Грусть его почти наполовину улеглась, он хотел пойти поговорить с матерью, но раз уж он уже разревелся перед ней, сейчас неловко было вести себя так, словно ничего не случилось. Он, все такой же печальный и несчастный, поплелся в свою комнату.

Около второго часа ночи кто-то подтолкнул его в спину. Цзян Хэн лежал лицом к стене — выспавшись днем, ночью он никак не мог заснуть. Над ухом раздался голос Гэн Шу:

— Вставай, это тебе.

Цзян Хэн повернулся и с удивлением увидел в руке Гэн Шу шпажку жареных колобков:

— Откуда это?

Гэн Шу ответил:

— Меньше вопросов. Разве ты не хотел?

— Ты уходил тайком? Где ты взял деньги?

— Хозяин так дал мне, — сказал Гэн Шу.

На лице Цзян Хэна появилось сомнение. Гэн Шу, догадавшись, что тот подумал, тут же разозлился:

— Думаешь, я украл? Я никогда не вру! Хозяин не распродал все, вот и дал мне эту шпажку. Не хочешь — не надо!

Гэн Шу уже собрался выбросить колобки, но Цзян Хэн воскликнул:

 — Верю! Верю!

Цзян Хэн подвинулся на кровати, давая Гэн Шу присесть. Он мало ел за ужином и как раз проголодался. Он протянул один колобок Гэн Шу, но тот отмахнулся:

— Не хочу, ешь сам.

Цзян Хэн принялся есть жареные колобки, но, жуя их один за другим, на душе у него становилось горько, и на глаза наворачивались слезы.

— Я хочу сбежать, — сказал Цзян Хэн.

— Сбежать? — с недоумением переспросил Гэн Шу.

Цзян Хэн, не доев последний кусок, снова погрустнел: каждый день мать запирала его дома, точно птицу в клетке, и часто обрушивала на него внезапные побои и ругань, как сегодня.

Гэн Шу, казалось, что-то понял:

— Скоро будет война, и она сейчас в ярости.

— Война? — Цзян Хэн вспомнил лагеря к востоку от Сюньчэна, которые они видели днем.

Гэн Шу подумал и сказал:

— Госпожа провела весь день в управлении, она в гневе наверняка из-за этого.

Цзян Хэн хотел сказать: «Какое отношение война имеет к ней или к нему?», но если война и правда начнется, всем жителям Сюньдуна не избежать беды.

— Разве ты не знал? — сказал Гэн Шу. — Твоя матушка — «Меч Небесной Луны» Цзян Чжао. Чтобы убить самого сильного врага, ей нужен всего один удар.

— Что это? — растерянно спросил Цзян Хэн. Он читал множество книг мудрых людей, но ничего не слышал о Дао меча в человеческом мире.

Гэн Шу задумался. Он решил, что если госпожа Чжао выбрала для своего сына путь сокрытия правды, то у нее наверняка имелись на то свои причины, и просто ответил:

— Ничего. Доедай и ложись спать.

На лице Цзян Хэна застыло немного потерянное выражение. Он еще не до конца понимал, что означали слова о боевом мастерстве его матери и ее громкое имя, под которым она была известна в цзянху. Даже если она могла убить множество людей и ее умения были невероятны, в конечном счете, она была его матерью, и источником всех его неприятностей была именно ее вспыльчивость и суровость — и ничего больше.

— Она не выпускает тебя за ворота, — сказал Гэн Шу, — потому что отец убил многих. Она боится, что враги схватят тебя и будут мучить.

— Опять он, — вздохнул Цзян Хэн.

Слова Гэн Шу не слишком утешили Цзян Хэна, но позволили понять одну вещь: то, что он заперт за высокой стеной, — тоже вина отца.

Цзян Хэн сдвинул оставшуюся половину жареного колобка на кончик шпажки и протянул Гэн Шу. Тот снял прямо с его руки, забрал бамбуковую шпажку и сказал:

— Спи. Завтра я буду учить тебя боевым искусствам.

***

— Любовь Небес к людям слабее, чем любовь к людям совершенного мужа…

На следующий день Цзян Хэн по-прежнему громко читал в кабинете бамбуковые свитки. Госпожа Чжао после вчерашнего дня казалась еще более замкнутой: с холодным лицом, с бамбуковой указкой в руке, она стояла и наблюдала, как Гэн Шу упражняется с мечом. Когда рядом были госпожа Чжао или няня Вэй, Гэн Шу словно немел, почти не говорил и под чтение Цзян Хэна старательно, прием за приемом, повторял движения.

— Смотри, — Гэн Шу потянул Цзян Хэна за ворот и усадил его на карниз крыши.

Цзян Хэн ахнул.

В гнезде вылупились птенцы — шесть неоперившихся малышей широко раскрывали клювы и пищали, ожидая еды.

***

— У народа три бедствия: голодные не получают пищу, мерзнущие — одежду, уставшие — отдыха...

Цзян Хэн, закончив «Великий выбор», принялся за книгу «Отрицание музыки[2]».

[2] «Отрицание музыки». Еще один трактат моизма, о том, что организация праздников, изготовление музыкальных инструментов и содержание музыкантов требуют больших ресурсов, не приносят практической пользы и отвлекают народ от производительного труда.

Гэн Шу, скинув верхнюю одежду, в одной рубахе, стоял во дворе, обливаясь потом. Его движения с деревянным мечом были уже намного более легкими, но и на тот раз он вновь был сбит с ног одним ударом госпожи Чжао. Поднимаясь с земли он смутно ощутил упрямое намерение возвращаться к поединку и наконец победить.

— Лови! — Гэн Шу бросал с дерева сливы. Цзян Хэн, подняв полу пао и задрав голову, следил за Гэн Шу наверху, и старательно ловил их, шагая то влево, то вправо.

***

— Конфуцианцы преступают законы писаниями, странствующие герои нарушают запреты силой меча, а правители чтят и тех и других — оттого и возникает смута...

Цзян Хэн склонился над бамбуковым свитком, а во дворе Гэн Шу с мечом в руках стоял на коленях под мелким дождем, отбывая наказание.

Ночью он разбудил Цзян Хэна, который спал глубоким сном. Гэн Шу сидел на краю кровати, подогнув ногу, и соломинкой щекотал ему нос. Цзян Хэн чихнул, и Гэн Шу невольно улыбнулся. Он воткнул у изголовья сделанную своими руками вертушку из листьев, поправил одеяло, поднялся и ушел.

***

— ...потому при прополке следует растить старших и удалять младших[3]...

[3] «растить старших и удалять младших». Цитата из моизма о том, что в сложной ситуации нужно делать выбор в пользу более развитого, ценного члена общества. «Старший и младший» (兄, 弟) – о братьях, товарищах, коллегах.

Цзян Хэн стоял, бормоча себе под нос. В кабинете бамбуковые свитки были разложены на полках вдоль восточной и западной стен, рядами по десять с лишним стеллажей. На полках были написаны тушью разделы: «Военное искусство», «Земледелие», «Законы», «Конфуцианство», «Даосизм», «Инь-ян», «Знаменитости», «Прочие», «Медицина», «Вертикали-горизонтали[4]». Прочитав свиток, Цзян Хэн переносил его с восточного стеллажа на западный. На освободившееся место он клал свернутые в свитки и перевязанные тонкой бечевкой свои сочинения на тростниковой бумаге.

[4] «Вертикали-горизонтали» (纵横), букв. «вдоль и поперек». Одно из учений, школа «вертикальных и горизонтальных союзов». Это школа дипломатии, стратегии, политических интриг и шпионажа.

Горизонтальные  — союзы царства Цинь с другими, с целью разобщить их и завоевать поодиночке.

Вертикальные – союзы других царств против растущей мощи царства Цинь.

***

Наступила осень, прошел первый дождь.

— С иероглифами разобрался? — высокомерно спросила госпожа Чжао.

Гэн Шу склонился в поклоне, но не ответил. Госпожа Чжао бросила ему под ноги шелковый свиток — тот самый, который он, покинув Аньян, берег как зеницу ока и пронес через тот долгий, полный лишений путь длиной больше года.

Гэн Шу уже выучил немало иероглифов и смог понять название, написанное на шелке: «Сущность Черного меча».

— Матушка, — тревожно сказал Цзян Хэн, — непрочитанные книги дома почти закончились, остался только этот свиток Шэнь Бухая.

Госпожа Чжао осмотрелась. Полки вдоль восточной и западной стены были заполнены книгами и сочинениями.

До дня рождения Цзян Хэна оставался месяц. За три года без одного месяца — с шести лет до девяти — Цзян Хэн прочел учения всех ста школ, всего тысячу сто два свитка. Каждый месяц он писал по шесть сочинений — больше двух сотен работ.

Госпожа Чжао усмехнулась: «Посмотрите, какой способный. Открой ящик под стеллажом».

Цзян Хэн открыл ящик, на который указала госпожа Чжао. Внутри ничего не было, и он показал это госпоже Чжао. Она на мгновение потеряла дар речи, уставившись на Цзян Хэна. Он и сам был несколько озадачен. За три года он привык к нескончаемым свиткам, как к какой-то неотъемлемой части жизни, вроде еды и сна. Теперь, когда они закончились, где же искать новые?

Госпожа Чжао решила:

— Начиная с «Бесед и суждений» Конфуция, трактаты всех ста школ — от начала до конца — перепиши по памяти».

— А... — Цзян Хэн почесал в затылке, держа последний свиток: — а почему начинать не с «Книги песен» начинать?

— Разлагающие стишки, — равнодушно ответила госпожа Чжао. — Какой прок от трехсот песен «Шицзина»? Даже овладев искусством музыки в совершенстве, будешь не более чем цепным псом, прислуживающим другому, пусть и с открытыми глазами, но слепым.

С этими словами, она снова бросила взгляд на Гэн Шу и замолчала.

Во дворе воцарилась тишина, осенний ветер поднял и завихрил опавшую листву. Гэн Шу, опираясь на меч, склонив голову, читал иероглифы на шелковом свитке.

Вдруг в осеннем ветре послышался тихий-тихий вздох госпожи Чжао.

Гэн Шу подумал, что ему почудилось. Он поднял глаза на госпожу Чжао, и та едва заметно покачала головой. Когда их взгляды встретились, во взгляде госпожи Чжао читалось… сострадание.

— Зачем?.. — госпожа Чжао слегка нахмурила брови, и ее недоумение, казалось, было обращено и к Гэн Шу, и, через него, к другому человеку, который так и не ушел.

...— Изучаешь это искусство меча, но все-таки, ради чего? — тихо произнесла она.

Гэн Шу приоткрыл рот, но не ответил, а госпожа Чжао уже повернулась и ушла.

***

Глубокой осенью весь двор был усыпан опавшей листвой. Искусство меча Гэн Шу стало плавным и живым. Деревянный меч весом в двадцать цзиней в его руках был словно ветка — взмахи, тычки, подсечки следовали воле его сердца.

— К югу от Чу есть чудесное дерево Минлин, для него пятьсот лет — что одна весна, другие пятьсот — что одна осень... — Цзян Хэну было скучно переписывать по памяти то, что он и так уже знал наизусть. Это занятие было пресным, будто он жевал воск.

— ... А в глубокой древности росло великое дерево Чунь, для него восемь тысяч лет были одной весной, восемь тысяч лет — одной осенью, — подхватил Гэн Шу, закончив упражнение с мечом и взглянув в сторону кабинета.

— Даже ты уже запомнил, — Цзян Хэн не знал, смеяться ему или плакать.

— Давай я напишу.

Гэн Шу очень нравилось писать иероглифы, только такая возможность выпадала ему нечасто. Цзян Хэн дал ему кисть, а сам взял у него меч и взмахнул пару раз, едва удерживая равновесие. Гэн Шу поменялся с ним местами и сказал:

— А ты отрабатывай вчерашние три приема: рубящий удар, укол и подсечку.

— Как ты так быстро учишься? — хотя Цзян Хэн не разбирался в боевых искусствах, но все же понимал, что прогресс Гэн Шу был стремительным. Прошло всего полгода, а его техника владения мечом уже стала вполне приличной.

— Матушка до этого уже учила меня, — сказал Гэн Шу. — Только я многое тогда не понимал, учился просто ради учебы. Глотал финики, не вынимая косточек.

...«Глотал финики, не вынимая косточек — хорошее использование чэньюя[5]» — подумал Цзян Хэн и взвалив меч на плечо, попытался повторить три приема, которым научил его Гэн Шу. Тот, хоть и худо-бедно, научил его только этим трем движениям. Цзян Хэну было скучновато, но он думал, что если как следует их освоить, может выйти вполне неплохо.

[5] Чэнъюй (成语). Особая категория устойчивых выражений. Они, как правило, состоят из четырех иероглифов и каждый из них исходит из исторического события, легенды или классического трактата. Он всегда имеет переносный смысл, и порядок иероглифов в нем неизменен.

Например, глотать финики с косточками « отсылает  к древней притче. https://drive.google.com/file/d/1NR-PVg86ANa3OKxUhP1Gk9AjbRXRmVXq/view?usp=sharing 

— Изначально у тебя была хорошая основа, но ее испортили, — ледяным тоном произнесла госпожа Чжао. — Выучил кучу несерьезных, третьесортных приемчиков, и теперь, похоже, даже возгордился этим. Сидишь в колодце и судишь о небе по тому кусочку, который видишь — и впрямь глуп до невозможности.

Неизвестно когда она успела появиться на галерее переднего двора. Ни Гэн Шу, ни Цзян Хэн ее не заметили. Обычно Гэн Шу почти не разговаривал с ней и никогда не допускал, чтобы она слышала их с Цзян Хэном разговоры. Госпожа Чжао тоже не обращала внимания на то, о чем говорили братья. Но в этот раз их застукали на месте.

Гэн Шу тут же отложил кисть и отступил назад, встал прямо и уставился на госпожу Чжао с недоверием. Цзян Хэн тоже поспешил опустить меч, опасаясь гнева матери.

Но госпожа Чжао лишь многозначительно глянула на сына, развернулась и ушла, оставив во дворе лишь осенний ветер. Цзян Хэн с недоумением переглянулся с Гэн Шу.

Той же ночью, вскоре после того как Цзян Хэн заснул, Гэн Шу, стоя у края кровати, растолкал его.

— Просыпайся скорей, — сказал Гэн Шу. — в доме гости.

На кровати Цзян Хэна еще не сменили летнее одеяло на зимнее. Из-за затяжных дождей няня Вэй так и не дождалась подходящей погоды, чтобы просушить их. После нескольких дождливых дней в середине осени стало по-настоящему холодно. Он спал, свернувшись калачиком, и когда его разбудили, в полудреме пробормотал:

— Что такое?

— Вставай, — сказал Гэн Шу. — К вам в дом пришли люди.

Цзян Хэн протер глаза:

— Я спать хочу... Середина ночи, давай спать...

Цзян Хэн потянул Гэн Шу, пытаясь затащить его на кровать, но Гэн Шу не сдавался:

— Иди, послушай, о чем они говорят. Это, наверное, что-то срочное.

Авторитет и манеры госпожи Чжао внушали Гэн Шу довольно сильное опасение, а Цзян Хэн, хоть и боялся матери, но все же не был для нее чужим. Обычно, если его ловили на подслушивании, он отделывался лишь выговором. Хоть среди ночи ему не было никакого дела до гостей, Гэн Шу его и толкал, и обнимал, заставляя встать. В итоге он не устоял и был вынужден тайком выйти из комнаты босиком и подкрасться к спальне матери.

— Все в Поднебесной только и мечтают содрать с меня кожу, чтобы сделать барабан, и вытянуть кости из Хэн-эра, чтобы сделать для него палки, а потом пойти и побарабанить на могиле того слепца, — голос госпожи Чжао, по прежнему полный язвительности, доносился из спальни западного павильона. — Неужели найдется хоть кто-то, кто проявит хоть каплю жалости к нам, вдове с сиротой?»

— Госпожа, Вы преувеличиваете, — раздался мужской голос. — Когда меч в руке, можно делать что заблагорассудится. Как говорил наставник, в конечном счете все сводится к трем словам: «Мне так хочется». Какое дело до всей Поднебесной?

— Верно, — равнодушно сказала госпожа Чжао. — А потому, что касается этого дела, — мне не хочется.

Мужчина ответил:

— Поднебесная огромна, но куда бы Вы ни переехали, скрыться негде. Боюсь, что сколько бы ни было таких «мне не хочется», в конце концов, они уже ничего не решат.

— Убирайся, — холодно бросила госпожа Чжао. — Если уж так печетесь о благе народа, пусть ваш старец сам выйдет с мечом. Убивать чужими руками — это что за геройство? Позерство лицемеров, жаждущих славы!

Мужчина рассмеялся.

Гэн Шу следовал за Цзян Хэном. Они подкрались к двери и уловили только обрывки фраз. Вдруг Гэн Шу схватил Цзян Хэна за воротник и оттащил за колонну — дверь в западном павильоне распахнулась, и высокая фигура стремительно вылетела наружу, взметнулась на стену, перепрыгнула через нее и исчезла.

Цзян Хэн застыл в полном недоумении, а Гэн Шу нахмурился и жестом показал, что надо поскорее возвращаться. Они на цыпочках крадучись, пошли к восточному павильону. Через мгновение из-за поворота длинной галерии возникла тень. Оба мальчика вздрогнули от неожиданности — это была няня Вэй со сложенными за спиной руками!

Цзян Хэн замахал руками, оглядываясь, испугавшись, что няня Вэй сейчас схватит его. Однако она не пошевелилась, лишь молча наблюдала за двумя детьми. Гэн Шу спохватился, увел Цзян Хэна в комнату и уложил спать.

— Так холодно, — Цзян Хэн продрог еще сильнее от прогулки на холодном ветру и сказал: — Давай возьмем одеяло из этой комнаты и пойдем спать на твою лежанке.

— Тс-с-с... — Гэн Шу велел Цзян Хэну лечь, потом сам забрался к нему под одеяло, и лег спать вместе с Цзян Хэном. Дополнительное одеяло им уже не понадобилось — вскоре в постели стало чудесно тепло. Цзян Хэн потерся ногой о лодыжку Гэн Шу, почувствовав, что тот горячий, словно печка, перевернулся к нему лицом, почти улегшись ему на грудь, и заснул.

На следующее утро в постели еще сохранялось тепло, оставленное Гэн Шу. Снаружи снова пошел дождь, и стало еще холоднее.

— Няня Вэй! — Цзян Хэн сел на кровати и крикнул: — Я проснулся!

Распорядок дня Цзян Хэна был неизменным изо дня в день, обычно в это время няня Вэй уже приносила ему горячую воду. Но сегодня, сколько он ни звал, никто не появился.

— Няня Вэй! — Цзян Хэн крикнул снова, вышел, чтобы посмотреть, и пробормотал под нос: — И где же она?

Гэн Шу как раз упражнялся с мечом во дворе. Услышав крик Цзян Хэна, он опустил меч, подошел, велел ему вернуться в комнату и посидеть там:

— Жди меня.

Потом вышел, принес холодной воды, взял кувшин и подогрел воду, чтобы помочь ему умыться.

— А няня Вэй где?

— Не знаю, — ответил Гэн Шу и спросил: — Заплести тебе волосы?

— Просто свяжи, — Цзян Хэн посмотрел в зеркало. Гэн Шу не умел заплетать косички и кое-как распутал его волосы, собрал и завязал сзади.

Цзян Хэн и Гэн Шу были еще детьми. В начале года они были почти одного роста, но через полгода Гэн Шу стал стремительно вытягиваться вверх, словно бамбуковый побег, и теперь был уже на голову выше Цзян Хэна, все явственнее обретая юношеские черты.

Цзян Хэн с удивлением обнаружил, что Гэн Шу уже так вырос, и сказал:

— Как ты так быстро вырос?

— Через пару лет и ты вырастешь, — Гэн Шу поправил волосы Цзян Хэну, завязал их красной лентой и сказал: — Готово.

— Матушка! — Цзян Хэн сначала зашел в главный зал, но госпожи Чжао там не было, потом заглянул в спальню — и там никого.

У очага стояла еще теплая рисовая каша, в коробке с едой было четыре вида закусок, две рыбины и обжаренные мясные шарики. Гэн Шу взглянул и сказал:

— Няня Вэй оставила завтрак.

Потом он приподнял крышку котла, заглянул внутрь и сказал:

— Обед и ужин тоже готовы.

— Они ушли? — Цзян Хэн беспокоился. Его матери и няни Вэй вдруг не оказалось дома с самого утра, они ушли, не сказав ни слова. Он взял коробку с едой, налил рисовую похлебку и сказал:

— Пойдем есть в главный зал.

— Не нужно...

— Пошли.

Цзян Хэн отнес завтрак для себя и Гэн Шу в зал, поставил два низких столика. Гэн Шу не смог переубедить его, и они позавтракали вместе.

— Они пошли в управление? — Цзян Хэн знал, что единственное место, куда могла пойти мать, — это управление, могла еще по пути зайти на рынок и что-нибудь купить.

— По-моему, вряд ли, — ответил Гэн Шу.

Когда госпожи Чжао и няни Вэй не было дома, Гэн Шу сразу становился разговорчивее. Он сказал Цзян Хэну:

— Иди читать.

Но сегодня выпал такой редкий день, когда дома не было никого, кроме них двоих, — какое тут «читать»! Цзян Хэн не стал бы ни за что, сегодня уж точно. К тому же все книги уже были прочитаны, а по новой пересматривать древние трактаты Лао-цзы, Чжуан-цзы, Конфуция и Хань Фэя было скучно до тошноты. Он тут же заявил:

— Я залезу на стену.

Гэн Шу ответил:

— Тогда подожди, пока я закончу тренироваться с мечом.

— Может, не будешь?

— Нет — коротко ответил Гэн Шу. Он взял коробку с едой и чаши, чтобы помыть.

Цзян Хэн уже полез на стену. Гэн Шу, закатав рукава, присел у колодца и сказал:

— На стене скользко!

Цзян Хэн ответил:

— Не опекай меня, упаду — так упаду.

— ... — Гэн Шу пришлось отложить посуду и тоже забраться на стену, чтобы присмотреть за ним.

Цзян Хэн, наученный Гэн Шу, уже совсем не боялся высоты и очень отличался от того, ребенка, каким был полгода назад. Но, забравшись на стену, он действительно чуть не упал. Гэн Шу вскрикнул:

— Осторожно!

...— Что там происходит?

Наконец Цзян Хэн обратил внимание, что за высокой стеной сегодня все действительно изменилось, и дело было не в дожде, а в том, что на рынке царил хаос. От одного конца переулка до другого семьи спешно грузили сундуки на повозки, запряженные лошадьми.

За городскими стенами были расставлены заграждения из заточенных кольев против конницы, вырыты рвы, повсюду сновали всадники в доспехах.

Цзян Хэн ошеломленно смотрел на эту картину, а Гэн Шу тем временем уже снял свой пояс и крепко привязал Цзян Хэна к себе, чтобы тот не поскользнулся и не свалился с высокой стены.

— Это война начинается? — Цзян Хэн не взбирался на стену почти полмесяца, и теперь, насколько хватало глаз, в Сюньдуне царили хаос и паника, характерные для военного времени.

— Мгм, — Гэн Шу взглянул на него и спросил: — Насмотрелся? Сядь и смотри, не торопясь.

— Где же матушка и няня Вэй? — Цзян Хэна вдруг охватила тревога. Он взглянул на Гэн Шу, но тот сидел, удобно устроившись на высокой стене, свесив одну ногу и покачивая ею, и в глазах его читалась сложная смесь непонятных эмоций и глубоких раздумий.

http://bllate.org/book/14344/1270567