Готовый перевод Shan You Mu Xi / Есть на горах деревья: Глава 7. Весенняя стена

На следующее утро Цзян Хэн, аккуратно одетый, явился в главный зал, почтительно сложил руки и поклонился госпоже Чжао, пожелав доброго утра. После завтрака он увидел, что Гэн Шу все еще ходит туда-сюда по переднему двору с мечом в руке и не уходит.

— Сегодня выходной! — поспешил напомнить Цзян Хэн. — Тебе не нужно тренироваться! Пойдем играть!

— Я разве говорила, что у него выходной? — холодно бросила госпожа Чжао.

Гэн Шу посмотрел на Цзян Хэна, потом на госпожу Чжао. Цзян Хэн обернулся, готовый что-то сказать, но заметил, что в руках у матери нет бамбуковой указки. После стольких лет выговоров Цзян Хэн, можно сказать, уже научился читать ее мысли, поэтому его глаза тут же загорелись, и он рассмеялся.

Госпожа Чжао все также холодно продолжила:

 — Можете отдыхать сегодня. Мать уходит по делам. Если посмеете сговориться и тайком сбежать — сами знаете, что вас ждет.

Цзян Хэн поспешно поклонился. Госпожа Чжао переоделась, у ворот ее уже уже ждала поданная карета. Няня Вэй, держа в руках деревянный ящичек, в котором были сочинения, написанные Цзян Хэном на тростниковой бумаге за последние полмесяца, прошла за ней в повозку. Бронзовый замок на главных воротах закрылся снаружи, и Цзян Хэн с облегчением выдохнул.

— Пойдем, — Цзян Хэн привел Гэн Шу во двор восточного павильона, посадил его на веревочную качель, закатал рукава и сказал: — Сначала я тебя раскачаю, потом ты меня.

Гэн Шу: «…»

На лице Гэн Шу явно было написано, что ему это совершенно неинтересно, но отказываться он не стал, и Цзян Хэн раскачал его несколько раз.

Обычные развлечения Цзян Хэна ограничивались качанием на качелях, кормлением рыбок, выкапыванием дождевых червей во дворе, а летом — ловлей светлячков, которых он потом запускал под полог сетки. Гэн Шу безучастно терпел раскачивание, а на лице было выражение, полно презрения и насмешки.

— Хватит.

— Боишься? — спросил Цзян Хэн. — Тогда не буду раскачивать слишком высоко…

Но Гэн Шу уже не выдержал: он встал на доску качели, на излете спрыгнул, кувырнувшись в воздухе, отчего Цзян Хэн ужасно перепугался и громко вскрикнул, а потом, словно обезьяна, вскарабкался по стволу на дерево, ухватился за ветку, запрыгнул на сук и перебрался на высокую стену.

Цзян Хэн от изумления широко раскрыл глаза и, задрав голову, смотрел на Гэн Шу с земли.

Гэн Шу, держась одной рукой за ветку, смотрел за стену, затем опустил взгляд и сказал: — Поднимайся.

Цзян Хэн ответил:

— Я не могу! Лестницу заперла няня Вэй! Что ты там видишь?

Гэн Шу с недоумением сказал:

— Так ты залезай по дереву!

Цзян Хэн:

— Я не умею...

Гэн Шу, соскользнув по стволу вниз, стал подтягивать Цзян Хэна на дерево, но тот, даже стараясь изо всех сил, никак не мог забраться. Гэн Шу несколько раз взбирался и спускался, и в конце концов совершенно отчаялся.

В итоге он решил:

— Я понесу тебя на спине, держись крепче.

Цзян Хэн со спины обхватил Гэн Шу за шею, чуть не перекрыв ему дыхание. Гэн Шу чуть не задохнулся, поспешно расцепил его руки, пропустил одну под мышкой, другую перекинул через плечо, и, убедившись, что тот держится крепко, полез на дерево вместе с ним.

— О-о, — Цзян Хэн увидел за стеной сияющую весну: над улицами и переулками трепетали ивовые листья, восточнее, через несколько крыш, виднелся рынок, откуда доносился людской гул и виднелись снующие взад-вперед повозки торговцев.

Гэн Шу спустив со спины Цзян Хэна и дав ему принять устойчивое положение, сам смотрел на запад и, хмурясь, пробормотал: «Почему так много военных шатров? Готовятся к войне?»

Цзян Хэн проследил за его взглядом и увидел на равнине к западу от города, на обширных пустошах вдоль реки Сюньшуй, множество разбитых лагерей, и ответил:

— «На равнине займи удобную позицию, справа и сзади опирайся на высоты; впереди смерть, позади жизнь — так располагают армию на равнине».

— Что это значит? — спросил Гэн Шу. — Кто это сказал?

— «Сунь-цзы», — ответил Цзян Хэн. — Глава «Марши».

Гэн Шу показал жестом следовать за ним, расправил руки и пошел по высокой стене. Цзян Хэн же, стоя на высокой стене шириной меньше шести цуней, почувствовал, что у него подкашиваются коленки.

Гэн Шу оглянулся, вздохнул и вернулся, чтобы повести его за руку. Когда они сошли со стены, то забрались на карниз главного зала и уселись там. Весенний ветерок обдувал их лица, и с крыши открывался широкий вид — дом Цзянов стоял на возвышенности, и им был виден весь город.

— Вот если бы однажды выбраться отсюда... — сказал Цзян Хэн.

Гэн Шу безразлично произнес:

— Куда ты хочешь? Разве дома плохо?

Цзян Хэн сказал:

— Я бы хотел посмотреть на море. Больше всего в жизни я хочу увидеть море. Как говорят: «ширь моря и высь небес», и больше всего мне нравится именно «море».

Гэн Шу ответил:

— Раз ты там не был, как можешь говорить, что оно тебе нравится?

— Оно нравится мне, как во сне, — ответил Цзян Хэн. — В книгах пишут: «Моря превратились в тутовые рощи». Это, должно быть, очень красиво.

— Когда-нибудь будет время — я отведу тебя к морю. А Сунь-цзы — это Сунь Бинь?

— Это Сунь У, — Цзян Хэн объяснил ему разницу между Сунь У и Сунь Бинем[1]. Гэн Шу кивнул и сказал: — Расскажи еще.

[1] Сунь-цзы (Сунь У) 孙武. Полумифический древний полководец, основоположник китайской стратегии, считается, что он написал «Искусство войны» (孙子兵法) — настольную книгу полководцев всех поколений.

Сунь Бинь (孙膑) – современник романа (эпоха сражающихся царств). Гениальный стратег, которого оклеветал перед правителем царства Вэй соученик из зависти к его способностям. Он был подвергнут наказанию юэ (одной из пяти самых зверских пыток в истории Китая) — ему отрезали коленные чашечки. С тех пор он получил свое прозвище Бинь (膑) — «коленная чашечка», а имени его никто не знает.

Цзян Хэн прочитал на память еще несколько глав «Искусства войны» и подробно разъяснил их. Он думал, что Гэн Шу это покажется скучным, но тот слушал его очень серьезно. Цзян Хэн спросил:

— Понял?

— Нет, — сказал Гэн Шу. — Слишком запутанно, очень утомляет.

Цзян Хэн сказал:

— Нужно «по одному углу квадрата вывести остальные три», «коснувшись части, познать целое». Прочти всю главу и медленно вникни, тогда поймешь.

Гэн Шу ответил:

—  Я не могу читать, не знаю иероглифов.

Цзян Хэн сказал: «Пошли в кабинет, я научу тебя».

Но Гэн Шу отмахнулся, быстрыми шагами подошел к краю черепичного карниза и спрыгнул вниз. Цзян Хэн воскликнул: «Осторожно, разобьешься!»

Взметнувшийся край одежды Гэн Шу скрылся за поворотом галереи. Цзян Хэн вытянул шею и увидел, что Гэн Шу взял кисть, тростниковую бумагу и чернильницу, затем в мгновение ока взобрался на крышу кухни во внутреннем дворе, подобрал длинный шест, уперся одним концом в землю, а на другом перелетел через весь двор.

Цзян Хэн остолбенел и наконец понял, что удержать Гэн Шу в этом доме попросту невозможно.

— Будь осторожнее, — сказал Цзян Хэн.

Гэн Шу ответил:

— В Аньяне все дворцы стоят на горах, когда я был там, мы летали и шныряли повсюду, и лазать по крышам было намного сложнее.

Цзян Хэн спросил:

— Аньян — это тот Аньян, который в книгах? Загородный дворец правителя Чжоу?

Гэн Шу положил бумагу на крышу:

— Не знаю. Учи.

Тогда Цзян Хэн написал на бумаге иероглиф и произнес:

— 天, «Небо».

— Мгм, «небо», — Гэн Шу наклонил голову, внимательно разглядывая, затем поднял тростниковую бумагу и стал рассматривать ее на просвет.

 — Что дальше? — спросил он.

— 地, «Земля», — Цзян Хэн написал еще один знак. Гэн Шу кивнул, взял третий лист бумаги: — Продолжай, я запомню.

— 人, «Человек», — Цзян Хэн положил три листа рядом и продолжил: — «Небесный удачный момент не сравнится с преимуществом местности, преимущество местности не сравнится с единством людей».

Выражение лица Гэн Шу не изменилось, но глаза его сияли от радости, словно он увидел какое-то сокровище. Цзян Хэн снова объяснил ему значение этой фразы, научил его держать кисть и велел переписать иероглифы один за другим. Гэн Шу лег на живот, а Цзян Хэн сидел, скрестив ноги.

— «Есть на горах деревья, есть у деревьев ветви», — произнес Гэн Шу. — Как пишется эта строчка?

Цзян Хэн спросил:

— Где ты это услышал?

Гэн Шу не ответил, только поднял взгляд на Цзян Хэна. Тот написал строчку на бумаге, и Гэн Шу стал старательно выводить каждый штрих по образцу. Цзян Хэн разорвал тростниковую бумагу на небольшие листочки, показал ему один из них и спросил:

— Какой это иероглиф?

— 木, «дерево» — память у Гэн Шу тоже была хорошая. Цзян Хэн взял другой листочек и спросил: — А это?

—天, «небо».

Гэн Шу перевернулся на спину, растянувшись на черепице. Цзян Хэн показывал ему листочки один за другим: некоторые Гэн Шу угадывал верно, в некоторых ошибался. Цзян Хэн сложил угаданные в одну стопку, а те, которые не запомнились, — в другую. Позанимавшись так некоторое время, Гэн Шу перевернулся на бок.

— Может, все же спустимся вниз? — Цзян Хэн каждый раз вздрагивал от страха, что Гэн Шу вот-вот сорвется с крыши. Но тот лишь спросил:

 — Чего ты боишься?

— Я хочу перекусить… — сказал Цзян Хэн. — няня Вэй приготовила колобки из клейкого риса.

Гэн Шу тут же спрыгнул вниз и через пару мгновений забросил на крышу коробку с едой, полную рисовых колобков, а сам, с кувшином в зубах, забрался обратно и протянул его Цзян Хэну. Тому ничего не оставалось, кроме как остаться на крыше, есть и продолжать учить Гэн Шу иероглифам.

— Покажи еще, — Гэн Шу, лежа на крыше, перебирал в руках стопку листков. — Этого мало.

— Если будет сразу много, не запомнишь, — Цзян Хэн обмакивал колобки в арахисовую крошку и с наслаждением жевал их, ощущая как его наполняет счастье этого весеннего послеполуденного отдыха после увлеченных занятий: — Этого пока хватит. Если запомнишь, будет уже хорошо.

Цзян Хэн уже и не помнил, когда сам учил иероглифы. Ему казалось, что у него никогда не было этапа «изучения» — с тех пор как начал помнить себя, он уже играл с бамбуковыми свитками, разложенными в доме, и спрашивал госпожу Чжао, что означают эти закорючки. Мать отвечала ему, что это книги, усаживала его прямо и один раз читала ему вслух. Так Цзян Хэн и запоминал, а когда что-то было непонятно, спрашивал еще несколько раз — и вскоре уже практически все знал.

Гэн Шу, держал в правой руке листки с иероглифами, а левой обнял и подтянул к себе Цзян Хэна, чтобы тот не соскользнул с черепичной крыши. После этого он не убрал руку, а просунул ее под его легкую одежду, положив на красную родинку на пояснице, и начал скользить по ней пальцами.

Цзян Хэн рассмеялся и попытался отодвинуть руку Гэн Шу. Тот тут же перестал водить пальцами, но оставил руку неподвижно лежать на том же месте.

— А как пишется твое имя? — вдруг спросил Гэн Шу. — А мое?

Цзян Хэн написал иероглиф «Гэн», потом иероглиф «Шу», и показал. Гэн Шу отложил эти два листочка отдельно. Цзян Хэн, закончив перекусывать, сказал: — Давай спустимся. Боюсь, матушка скоро вернется.

— Я слежу, — Гэн Шу начал повторять выученные сегодня иероглифы. — Не так скоро. А куда они поехали?

— В управление, — ответил Цзян Хэн. — Показать мои сочинения наставнику.

— Ммм...

 Цзян Хэн добавил:

— На обратном пути привезут мне чего-нибудь вкусненького.

— А что ты любишь? — спросил Гэн Шу.

Цзян Хэн ответил:

— Жареные колобки, сахарные фигурки, а летом еще маринованные сливы или абрикосы[2].

[2] «Жареные колобки» (油炸果子) — небольшие изделия из теста, жаренные во фритюре. Судя по описанию, здесь шарики с начинкой.

«Сахарные фигурки» — фигурки, нарисованные плавленным сахаром на плоской поверхности и застывшие, или надуваемые как стекло. Иногда настоящие произведения искусства.

«Маринованные зеленые сливы» (盐渍的李子), «маринованные абрикосы» (酸梅). Кисло-сладкие лакомства, популярные летом.

Гэн Шу снова резко сел, приставил руку козырьком к глазам и, словно птица, стал вглядываться вдаль.

— Ты любишь жареные колобки, — проговорил он.

— Матушка не разрешает мне есть много, говорит, слишком жарко, — сказал Цзян Хэн и тут заметил, что на шее Гэн Шу видна красная нитка с краешком нефритовой подвески. Он придвинулся, прикоснувшись к его затылку, вытянул подвеску, посмотрел  на нее и снова заправил обратно.

Гэн Шу лишь покосился на Цзян Хэна, по-прежнему не проронив ни слова, но Цзян Хэн уловил в его глазах немного тепла — казалось, после прошлой ночи между ними что-то изменилось.

— Вон там есть, — сказал Гэн Шу. — Я достану тебе немного.

— У нас нет денег, — сказал Цзян Хэн. — Как достанешь?

В самом конце переулка как раз продавали жареные колобки. Хозяин поставил котелок с маслом у самого прилавка и прямо на месте жарил и торговал: ароматное тесто с бобовой начинкой обжаривалось до золотисто-коричневого цвета, посыпалось кунжутом и толченым арахисом, на бамбуковую шпажку нанизывали по три штуки, одна шпажка стоила одну монетку. Цзян Хэн, только рассказывая об этом, уже начал глотать слюнки.

— Достану, когда он отвернется.

— Это воровство, — сказал Цзян Хэн. — Взять без спроса — значит стать вором. Нельзя. Нельзя.

Гэн Шу с легким раздражением бросил:

— Не читай мне нотации!

Но Цзян Хэн с полной серьезностью продолжал:

— Если бы кто-то взял твои вещи, ты бы точно сильно разозлился. Не делай другим того, чего не хочешь себе.

Гэн Шу взглянул на Цзян Хэна и замолчал, взял кувшин и отпил глоток. Они обходились без чашек, и пили прямо из горлышка. Гэн Шу спросил:

— Ты голодный?

— Давай спустимся поесть, — Цзян Хэн взглянул на солнце: было время обеда[3]. Гэн Шу снова полез вниз и вскоре забрался обратно с коробкой еды, которую оставила им няня Вэй, по пути явно ненадолго задержавшись.

[3] «Время обеда» — в традиционном Китае (особенно в сельской местности) самый плотный прием пищи, обед, был во второй половине дня, после завершения основных дневных работ или занятий — около 15:00-16:00 или даже ближе к вечеру.

— Что там такое? — спросил Цзян Хэн.

— Птичье гнездо, — сказал Гэн Шу под карнизом. — Будешь яйца?

Цзян Хэн тут же побледнел:

— Не ешь их яйца, их же жалко!

Гэн Шу уже почти достал яйца из гнезда, но, услышав слова Цзян Хэна, вынужден был положить их обратно. С безразличным лицом он поднялся на крышу и сказал:

— То нельзя, это нельзя. Зануда.

Цзян Хэн не рассердился, лишь улыбнулся. Вскоре прилетели хозяева гнезда, и Цзян Хэн, отломив немного лепешки, начал крошить и кормить их, бормоча себе под нос:

— Небо наделило все живое добродетелью. Если и другие живут хорошо, разве это не прекрасно?

Гэн Шу тоже покрошил немного лепешки и покормил двух птиц. Птицы не боялись людей, подпрыгивали и клевали крошки, и даже клюнули Гэн Шу пару раз за руку в знак дружелюбия. Если бы Гэн Шу тогда забрал все яйца и разрушил их семью, сейчас эти две птицы, наверное, безутешно и горько плакали бы.

После обеда двое детей отодвинули коробку с едой, и Цзян Хэна уже слегка клонило в сон. Он прилег рядом с Гэн Шу, нежась на солнышке, и задремал. Гэн Шу по-прежнему сидел на крыше, подогнув одну ногу, чтобы подпереть Цзян Хэна, и дал ему прилечь на свое колено, чтобы тот не скатился. Прислонившись к бортику карниза, он перебирал и разглядывал стопку листов с иероглифами.

— Цзян Хэн... Хэн-эр... Гэн... Гэн Шу...[4] — тихо прочитал Гэн Шу, глядя на бумажки с их именами, потом он покосился на Цзян Хэна и достал другие листочки. — «Есть на горах деревья, есть у деревьев ветви...»

[4] «Цзян Хэн, Хэн-эр» — на бумажках написаны только имена «Цзян Хэн» и «Гэн Шу». Ласковый суффикс «-эр» к фамилии Цзян Хэна он добавляет уже сам. Себе не добавляет, смотрит как пишется фамилия, доставшаяся ему от отца.

— Вернулись, — с наступлением вечерних сумерек Гэн Шу увидел карету, растолкал Цзян Хэна и повел его вниз. Цзян Хэн, который до этого спал как убитый, сонно позволил Гэн Шу отвести себя в комнату и уложить на кровать. Гэн Шу же собрал те несколько листочков бумаги и, усевшись во внутреннем дворике за спальней Цзян Хэна, и сделал вид, будто просидел там весь день.

Однако госпожа Чжао даже не взглянула на него, прошла через передний двор под его настороженным взглядом и скрылась за дверями главного зала. Няня Вэй же мельком глянула на Гэн Шу, заметила у него в руках листы бумаги, коротко кивнула и направилась готовить ужин.

— Матушка! — Цзян Хэн проснулся и вихрем помчался в главный зал: — Ты купила мне что-нибудь вкусненькое?

Из зала донесся гневный крик:

— Катись отсюда!

Цзян Хэн испугался. Гэн Шу убрал бумажки, поднялся и подошел к дверям зала, услышав пронзительный, яростный крик госпожи Чжао:

— Кроме еды, ты вообще о чем-нибудь думаешь?!

Цзян Хэн отшатнулся, не понимая, почему мать внезапно так разъярилась, и поспешил оправдаться:

— Я... я... просто спросил...

Госпожа Чжао в гневе крикнула:

— Я велела тебе читать и писать сочинения, а ты хоть бы что усвоил! Посмотри на себя! Вывалялся в грязи, как последний оборванец! Где тут хоть намек на облик молодого господина из семьи Цзян! Завтра явятся люди с ножами и прирежут тебя, нищего паршивца! — с этими словами она надвинулась на него, чтобы ущипнуть его за ухо.

Цзян Хэн, пролежавший весь день на крыше и перепачкавшийся, не ожидал такого поворота и попятился, но госпожа Чжао схватила его за ухо и отвесила пощечину. Мальчик громко взвыл от боли.

— Я виноват! — зарыдал Цзян Хэн. — Матушка, я виноват! Не бей!

Многолетний опыт подсказывал Цзян Хэну, что нужно сразу от души разрыдаться, словно пришел смертный час, потом неплохо даже повалиться на пол, поддав драмы, — тогда дальнейших побоев, скорее всего, удастся избежать.

Но тут Гэн Шу, не раздумывая, шагнул в зал, чтобы оттащить Цзян Хэна. Позади него сразу возникла няня Вэй; делая вид, что останавливает госпожу Чжао, она выпихнула Гэн Шу из зала, чтобы тот не попал под горячую руку. Только тогда госпожа Чжао с ненавистью разжала пальцы.

Цзян Хэн, прижимая ухо, пошатываясь и рыдая, убежал. Гэн Шу стоял под сводами галереи, собираясь пойти за ним, но Цзян Хэн, соврешенно подавленный, убежал в свою комнату, захлопнул дверь и рухнул на постель.

Примечания

Сахарные фигурки

http://bllate.org/book/14344/1270566