Готовый перевод Shan You Mu Xi / Есть на горах деревья: Глава 5. Плеть наставлений сыну

[1] «Плеть наставлений сыну» (诫子鞭). Явная отсылка к «Книге наставлений сыну» (诫子书), которую перед смертью написал Чжугэ Лян (诸葛亮) для своего сына.

Он так и не подошел тому нефриту, но госпожа Чжао сама взяла его, с силой вложила в ладонь Цзян Хэна, и сильно, до боли сжала его пальцы в кулак.

— Возьми, — холодно сказала она. — Иди.

В страхе Цзян Хэн отступил на полшага с нефритом в руке. Это был первый раз, когда он услышал от матери слова о своем отце. И последний.

Для Цзян Хэна понятие «отец» было весьма расплывчатым. Долгое заточение в доме Цзян без связи с внешним миром, привело к тому, что он не считал странным отсутствие отца и не чувствовал в нем потребности.

В сердце он лишь смутно представлял его себе как персонажа, существовавшего только на свитках, как загадочного странника в глуши.

Мудрые мужи вроде Конфуция, Мэн-цзы и Мо-цзы писали в своих трудах, что «отец — это небо», но Цзян Хэн не мог этого понять. Его небом был всего лишь кусок синего полога, наброшенный на высокие стены усадьбы Цзян, и какое отношение к этому имел никогда не виданный им «отец»?

— Быстрее, заходи-заходи, — Цзян Хэн увидел, что Гэн Шу уже стоит у дверей его спальни.

— Тут постою, не буду входить, — ответил Гэн Шу.

— Заходи, — настаивал Цзян Хэн. На улице начался мелкий дождь, весенней ночью было довольно прохладно. Он тянул и толкал, пока не затащил Гэн Шу в комнату. Затем, как маленький взрослый, поставил снадобье томиться на плите для варки лекарств, размешал лекарственную мазь, чтобы остыла, и прибавил свет лампы.

При хорошем освещении Гэн Шу после купания уже не был похож на прежнего дикаря: ясный взгляд, светлая кожа, высокий нос и глубоко посаженные глаза[2], белоснежная шея и ключицы выглядывающие из-под нижней одежды, густые черные брови, будто решительный взмах туши.

[2] «глубоко посаженные глаза...» Это обычная для европейского типа внешности «посадка глаз», когда линия ресниц в профиль глубже линии бровей, подразумевающая, очевидно, двойное веко. Обычно в азиатском типе внешности немного иначе и довольно симпатично.

Мельком увидев его в первый раз, он не разглядел лица, но сейчас при свете лампы Цзян Хэн чуть не решил, что перед ним другой человек; какое-то время смотрел на него, а потом рассмеялся.

На лиуе Гэн Шу было написано полное недоумение, он чуть свел брови над прямой переносицей. Его губы были нежными, но четкая линия губ отражала внутреннее упорство и строптивость. Одежда, которая была великовата Цзян Хэну, сидела на нем как влитая — черные одеяния с узорчатой вышивкой подчеркивали прямую линию талии, не слишком крепкие грудь и плечи юноши были худощавыми, но пропорциональными.

Его пальцы, теперь с подстриженными ногтями и без грязи, оказались белыми и длинными, ладонь чуть больше, чем у Цзян Хэна, и сильные запястья. Косматые сальные волосы, наконец вымытые, распушились, няня Вэй еще и подстригла их, оставив короткие непослушные пряди просто собранными на затылке.

Лицо Гэн Шу с четкими чертами было ослепительным как прекрасный нефрит.

В доме Цзян Хэна никогда не бывало таких гостей, как он; ему очень хотелось расспросить его о внешнем мире, как тогда, во время купания: как за ним гнались волки, как он пробирался через заросли колючек, как находил спрятанные в лесу птичьи гнезда, разбивал сырые яйца и ел их.

Но, судя по всему, Гэн Шу, видимо, не слишком хотел разговаривать, а только настороженно оглядывал незнакомую обстановку.

— Сколько тебе лет? — спросил Цзян Хэн.

— Десять, — коротко ответил Гэн Шу.

— Ты на два года старше меня, мне восьмой год по традиционному счету[3].

[3] «восемь лет по традиционному счету». По традиционному счету, только что родившемуся ребенку уже исполняется год. То есть, по нашему счету, ему 7 лет.

 Цзян Хэн перешагнул через низкий столик, взял ступку с травами и вернулся. Взяв кисточку из волчьего ворса, он стал смешивать снадобье, жестом показывая Гэн Шу снять верхнюю одежду. Тот расстегнул халат, обнажив плечи и спину.

— Я специально приготовил это лекарство, — сказал Цзян Хэн. — Через несколько дней все заживет.

— Поможет? — Гэн Шу покосился на лекарственную пасту, в его взгляде мелькнуло недоверие. Очевидно, он не верил, что снадобье, сделанное восьмилетним ребенком, может подействовать.

— Конечно! — сказал Цзян Хэн. — В прошлом году кошка схватила птицу, та вырвалась и упала к нам во двор, так я ее вылечил. После лечения она даже смогла летать.

Гэн Шу сидел смирно, позволяя Цзян Хэну с ним возиться. Тот осторожно нанес ему лекарство и сказал: — Ноги.

Гэн Шу говорил мало, но в нем уже не было той грубоватой дикости, как во время вечернего купания. Услышав указание Цзян Хэна, он просто снял штаны и снова сидел обнаженным, приподняв ногу, чтобы Цзян Хэн мог нанести лекарство. Долгое время его взгляд был прикован к нефритовому диску, лежавшему на столике, куда его бросил Цзян Хэн.

— Тебе его мама дала? — спросил Цзян Хэн, проследив за его взглядом.

Гэн Шу не ответил. Цзян Хэн закончил наносить лекарство и хотел вернуть ему нефритовый диск, но Гэн Шу, завязав тесемки нижней одежды, с безразличием повел плечами, надел тот самый верхний халат, который должен был носить Цзян Хэн, и босиком вышел.

— Я еще не договорил! — снова крикнул Цзян Хэн.

Гэн Шу обернулся под сводами галереи. Он был на полголовы выше Цзян Хэна и смотрел на него с некоторым холодком.

— Как долго ты пробудешь в нашем доме? — спросил Цзян Хэн.

В глазах Гэн Шу мелькнула растерянность, и наконец он ответил:

— Не знаю.

— Когда я проснусь завтра, ты еще будешь здесь? — с надеждой спросил Цзян Хэн. Ему было слишком одиноко, и, если бы смел, он только и просил бы мать не прогонять Гэн Шу. Но судя по ее отношению, это казалось невозможным.

— Мгм, — хмыкнул Гэн Шу, но не захотел продолжать разговор. Он развернулся, полы его верхнего пао взметнулись на весеннем ветру, и он быстро ушел.

В эту ночь безмолвный мир Цзян Хэна словно раскололся на части от вторжения нежданного гостя. Ночью он долго размышлял, прислушиваясь к звукам из комнаты прислуги, в его голове теснилось множество вопросов. Например: тот нефритовый диск, который принес Гэн Шу, был оставлен его отцом его матери.

Тогда кем же приходится Гэн Шу его отцу? Почему мать так разгневалась? Он был его посланником или учеником? В то время Цзян Хэн еще не знал о понятии «внебрачный сын» — в книгах мудрых мужей об этом не упоминалось, и никто со стороны ему этого не объяснял.

Гэн Шу, с мечом, шелковым свитком и нефритовым диском, проделал долгий путь из Аньяна в его дом. Сегодня ночью он останется здесь. Как долго мать позволит ему жить у них? Если он уйдет отсюда, куда он тогда отправится? Если уйдет, вернется ли когда-нибудь навестить его? Цзян Хэн снова вспомнил тот ужасный момент, когда мать стояла перед зеркалом. Он не мог предположить, что она собиралась сделать, но в тот миг почувствовал такой леденящий душу ужас, словно ее ненависть вот-вот обрушится и поглотит его самого.

Цзян Хэн провел ночь неспокойно, а на следующее утро его разбудил стук топора, рубящего дрова.

Няня Вэй принесла воду для умывания, а стук топора все продолжался. Цзян Хэн тут же понял — это Гэн Шу. Он обернулся, но няня Вэй, заплетавшая сзади в его волосах несколько тонких косичек, велела сидеть ровно.

— Гэн Шу еще не ушел, — сказал Цзян Хэн, глядя на свое отражение в зеркале.

На покрытом морщинами лице няни Вэй мелькнула легкая улыбка. Когда она привела Цзян Хэна в порядок, он надел деревянные сандалии и быстрым шагом отправился во внутренний двор, где находилась комната прислуги. В дровяном сарае стояла простая кровать. Во дворе Гэн Шу, с бисеринками пота на лбу, в одной нижней одежде и с верхним пао, завязанным на талии, рубил топором поленья на чурбане.

— Ты завтракал? — спросил Цзян Хэн. — Так рано, уже дрова рубишь.

Гэн Шу взглянул на Цзян Хэна, вытер пот и ответил:

— Нет.

Цзян Хэн, хоть и был мал, понимал изречение: «разве не радостно принимать друга из далеких краев[4]?». То, как в его доме принимали Гэн Шу, было слишком... просто, не говоря уж о том, что ему пришлось рубить дрова.

[4] «разве не радостно..?» (有朋自远方来不亦乐乎). Классическая цитата из «Лунь Юя» (论语) Конфуция.

— Давай я сам, — поспешно сказал он и потянулся за топором в руках Гэн Шу, но подоспевшая няня Вэй схватила его за шкирку и утащила.

Прием няни Вэй был подобен ловле кошек. С детства Цзян Хэн перепробовал бесчисленное множество способов, но ни один не помогал ему избежать ее захвата. Так что, беспомощный и покорный, он позволил отвести себя к главному залу, чтобы войти и поприветствовать мать.

— Приветствую матушку с добрым утром, — почтительно произнес Цзян Хэн, подняв и сложив руки в церемонном жесте, опустился на колени и поклонился.

Госпожа Чжао вновь была похожа на себя, словно вчера ничего и не произошло. В ее голосе, как и всегда, сквозили легкое высокомерие и пренебрежение:

— Поднимись. Позавтракай.

Няня Вэй внесла деревянный лоток с едой. Цзян Хэн сел по левую руку от матери, открыл лоток, размышляля, как бы спросить ее о Гэн Шу, но госпожа Чжао опередила его:

— «Вань Чжан[5]» дочитал?

[5] «Ван Чжан» — глава из «Мэн-цзы», классического философского конфуцианского трактата о почтительности, основах управлении государством и т.д. К слову, не каждый взрослый его осилит в своей жизни, а тут семилетний ребенок.

— Вторая часть, глава вторая, — ответил Цзян Хэн.

— Все еще вторая часть главы второй? — холодно произнесла госпожа Чжао.

Цзян Хэн вчера не занимался усердно, и спина его уже начала ныть в предчувствии нескольких ударов бамбуковой палкой. Но, к счастью, госпожа Чжао не стала продолжать, лишь сказала:

— За три дня закончи «Вань Чжан», и больше не затягивай.

— Хорошо, — Цзян Хэн слегка поклонился, изучая выражение лица матери, и осторожно спросил: — А Гэн Шу не будет завтракать с нами?

Госпожа Чжао отрезала:

— За каждый вопрос о нем — один удар плетью. Спрашивай, я посчитаю.

Цзян Хэну пришлось проглотить вопросы. После завтрака он хотел наведаться на задний двор, но госпожа Чжао резко одернула:

— Куда собрался?

Цзян Хэну пришлось вернуться в кабинет. Разложив бамбуковые свитки, он навострил уши, прислушиваясь к доносящимся со двора звукам. Няня Вэй подмела передний двор, убрала цветочные горшки и расчистила небольшое пустое место. С заднего двора доносился звук зачерпывания воды и мытья посуды — видимо, Гэн Шу тоже позавтракал и теперь убирал за собой.

Улучив момент, Цзян Хэн отворил заднюю дверь кабинета и выглянул наружу, но Гэн Шу снова был непонятно где. Послышались шаги. Цзян Хэн мог узнать шаги любого человека в этом доме — это была госпожа Чжао, которая пришла проверить его уроки. Цзян Хэн в панике принялся изображать усердное чтение: выпрямился, взял кисть, обмакнул ее в тушь и разложил лист бумаги.

Пришел и Гэн Шу, остановившись перед дверями во внутреннем дворе. Госпожа Чжао, держа в руках два деревянных меча, бросила один Гэн Шу и мрачно проговорила:

— Тренируйся. Дай-ка я посмотрю, сколько ты успел перенять недостойных приемов.

Цзян Хэн: «!!!»

Няня Вэй поставила стул и небольшой столик, налила чаю. Весенний ветерок ворвался в кабинет, развеяв волосы на висках госпожи Чжао, и занес в комнату несколько грушевых лепестков. Госпожа Чжао лениво опустилась в кресло и холодно сказала:

— Цзян Хэн, если сегодня до захода солнца ты не выучишь наизусть ни строчки из «Вань Чжан», я буду стегать его плетью за каждую забытую строку. Сам посчитай, сколько всего строк в этой книге?

Цзян Хэн тут же ответил:

— Я буду учить! Прямо сейчас начну!

Госпожа Чжао расположилась у входа в кабинет, лицом ко двору. Гэн Шу с выражением неуверенности на лице попробовал поднять деревянный меч. Однако он, невесть из какого дерева сделанный, весил больше двадцати цзиней и был невероятно тяжелым для десятилетнего ребенка. Гэн Шу понял, что он сильно отличается от оружия, которым он привык пользоваться, но все же упрямо и с усилием поднял его.

— Ха! — Гэн Шу наносил мечом рубящие удары.

— Чжэ! — Гэн Шу разворачивался, полы его одежды разлетались. Он вкладывал в удары все силы, и приемы его были весьма похожи на настоящие.

— Что, в опере выступаешь? — с сарказмом бросила госпожа Чжао. — Зачем эти вопли? Разве криками убьешь?

Гэн Шу нахмурился, бросив взгляд на госпожу Чжао, сдерживая гнев в груди. Он взмахнул деревянным мечом, делая выпады и отскоки, затем провел очередной прием с подсечкой.

Ух, как здорово! Внимание Цзян Хэна тут же привлекла поза Гэн Шу, отрабатывавшего приемы. Он уставился на него, на мгновение забыв об уроках.

— Удары плетью. Я все считаю, — сказала госпожа Чжао.

Цзян Хэн тут же выпрямился и принялся декламировать:

— Вань Чжан сказал: «Смею ли спросить о дружбе?» Мэн-цзы ответил: «Не гордись старшинством, не кичись знатностью, не используй дружбу со своими братьями.  Дружба это добродетель и чистое сердце, в ней нет места гордости и корысти...[6]»

[6] «Мэн цзы» - https://www.abirus.ru/user/files/Ebooks/mengzi.pdf

Под звуки его чтения движения Гэн Шу заметно замедлились; он натолкнулся на холодный и презрительный взгляд госпожи Чжао, и принялся размахивать мечом еще усерднее.

— Жалкое фехтование, — тихо, с легким вздохом, произнесла госпожа Чжао, но Гэн Шу это услышал.

Цзян Хэн, качая головой в такт словам, нараспев зачитывал иероглифы с бамбуковых свитков, то опуская, то поднимая взгляд. Когда он дочитал до четвертого раздела «Вань Чжан», Гэн Шу закончил комплекс приемов с мечом, и госпожа Чжао наконец взяла второй деревянный меч, лежавший на столике, и вышла во двор.

Гэн Шу тут же отступил на два шага, встав в исходную стойку. Госпожа Чжао как будто даже не пошевелилась и было непонятно, когда именно ее меч устремился вперед. Цзян Хэн лишь мельком увидел, как она легким движением поддела Гэн Шу и тот тяжело рухнул на землю.

Цзян Хэн забыл про чтение. Госпожа Чжао взглянула в сторону кабинета, и он спохватившись поспешно продолжил: «... не смеет. Когда чжухоу теряет свое княжество и ищет приюта у другого чжухоу — это соответствует ритуалу. Когда ши ищет приюта у другого чжухоу — это не соответствует ритуалу...»[7]

[7] «Когда чжухоу теряет свое княжество...». Подтекст: Гэн Шу, простой (незаконнорожденный) из одной аристократической семьи явился искать приюта в другую высокую семью, чем нарушил ритуал и на грубость нарвался.

Чжухоу (诸侯) – правитель земельного надела, князь, высший аристократ. Ши (士) низший слой аристократии (чиновники, служивые).

Гэн Шу поднялся и принял стойку словно сражаясь со свирепым чудищем: сжимая меч двумя руками, он не сводил глаз с госпожи Чжао, медленно обходя ее по полукругу. Но госпожа Чжао даже не удостаивала его взглядом, просто стояла прямо, небрежно держа меч. Когда Цзян Хэн дошел до слов: «В “Книге песен” сказано: “Путь Чжоу ровный как точильный камень и прямой как стрела. Благородный муж ступает по нему, а малые люди на него взирают[8]... ”», Гэн Шу яростно бросился вперед. Сердце Цзян Хэна екнуло, но он увидел, как мать лишь отвела свой деревянный меч в сторону и нанесла удар, точно попав в левое плечо Гэн Шу. Тот потерял равновесие и снова с размаху грохнулся на землю.

[8] «Путь Чжоу ровный как точильный камень...» Подтекст: госпожа Чжао — благородный муж, ровная и прямая, и Ген Шу — малый человек, который взирает на нее, нарезая круги. Ну и внутренние качества тоже, конечно.

 Дороги, построенные во времена династии Чжоу, славились своим качеством. В переносном смысле это означает широкий торный путь, а в контексте Мэн-цзы – путь правления, построенный на моральных принципах. «Ровный как точильный камень» в переносном смысле «справедливый, без пороков», «Прямой как стрела» в переносном смысле «целеустремленный, не отклоняющийся с пути».

Когда Гэн Шу поднялся, госпожа Чжао прикоснулась своим деревянным мечом на к его запястью, приподнимая его и корректируя хват меча. Гэн Шу понял ее намек, слегка расставил ноги и замер в такой позе. Госпожа Чжао позволила ему остаться в исходном положении с поднятым мечом и мрачно сказала:

— Смотри на острие меча. Стой до десятой стражи[9]. Уронишь один раз — получишь один удар плетью.

[9] «десятая стража» (酉时), час петуха, с 17:00 до 19:00.

Затем развернулась и ушла.

«... Подлинно достойный муж в Поднебесной дружит с подлинно достойными мужами в Поднебесной[10]...», — бормотал Цзян Хэн себе под нос. Гэн Шу, держа меч двумя руками, старательно сохранял исходное положение, сосредоточенно глядя на свой меч.

[10] «Подлинно достойный муж...» (善士) — человек выдающихся качеств, хороший человек. Подтекст про зарождение дружбы... 

Прошла одна четверть часа, другая[11]... Руки Гэн Шу беспрестанно дрожали. Цзян Хэн уже прочитал «Вань Чжан» один раз и подмигивал Гэн Шу, но тот совсем не обращал на него внимания. Меч дрожал все сильнее, и в конце концов он не удержал его, и тот упал.

[11] «четверть часа» — кэ (刻), букв. «зарубка (на водных часах)». Примерно 14 минут — одна сотая суток на водных часах.

В сумерках госпожа Чжао вернулась, за ней шла няня Вэй и несла кожаную плеть.

— Сколько раз уронил? — спросила госпожа Чжао.

— Семнадцать, — ответил Гэн Шу.

— С начала, — приказала госпожа Чжао сыну, взяв плеть.

Цзян Хэн стоял под сводами галереи. У него была способность запоминать любой текст с одного прочтения, но сегодня днем он специально перечитал его несколько раз, чтобы Гэн Шу мог избежать побоев. Теперь он продекламировал «Вань Чжан» от начала до конца, не допустив ни единой ошибки. Когда он закончил, госпожа Чжао, к его удивлению, убрала плеть и ушла.

Семнадцать ударов, которые должны были достаться Гэн Шу, так и не обрушились на его спину.

Примечания

Книга наставлений сыну

夫君子之行，静以修身，俭以养德。

非淡泊无以明志，非宁静无以致远。

夫学须静也，才须学也。

非学无以广才，非志无以成学。

淫慢则不能励精，险躁则不能冶性。

年与时驰，意与日去，遂成枯落，多不接世。

悲守穷庐，将复何及！

Что касается пути благородного мужа, он использует покой для самосовершенствования, и бережливость — для взращивания добродетели.

Без равнодушия к славе и богатству нет способа проявить свои устремления, без внутреннего спокойствия нет способа достичь великих целей. Так, учение требует спокойствия, а талант требует учения.

 Если распущен и ленив, то не сможешь усердно трудиться; если горяч и вспыльчив, то не сможешь закалить свой характер.

Годы мчатся вместе со временем, воля уходит вместе с днями, и в конце концов человек становится увядшим и опавшим, и по большей части не приносит пользы миру.

Печально доживать свой век в убогой хижине — о чем другом еще стоит сожалеть?

“Посадка” глаз

http://bllate.org/book/14344/1270564