Готовый перевод Shan You Mu Xi / Есть на горах деревья: Глава 3. Гость на пороге

[1] «Засада с десяти сторон» (十面埋伏). Идиома, означающая безвыходную ситуацию, ловушку, полное окружение со всех сторон.

Со дня той кровавой резни, когда звуки циня Гэн Юаня разлетелись по миру и потрясли Поднебесную, прошло три года.

Весенний дождь, словно масло, питал поля царства Чжэн. Нежные лепестки груш, сбитые тяжелыми дождевыми каплями, устилали землю, налипая на мокрые плиты сизого камня, и тяжелые колеса вминали их, ослепительно белые, в грязь между каменными кирпичами. Звон колокольчиков уличных повозок, то приближаясь, то отдаляясь, проникал через высокие стены в богатые усадьбы, которые стояли вдоль улиц города Сюньдун[2]. Разносчики товаров сновали по переулкам, зазывая клиентов своими напевными криками в ритме «три длинных — один короткий», но, добегая до дома семьи Цзян в северной части города, не задерживались поблизости, а, наоборот, ускоряли шаги, прошмыгивая мимо боковой калитки в стене.

[2] «Сюньдун» (浔东), букв. «восточная гавань/побережье».

Неизвестно, когда именно переехала сюда эта семья, но никто из них никогда не общался с соседями; главные ворота оставались наглухо закрытыми изо дня в день, только боковую калитку открывала старая немая служанка, изредка входя и выходя через нее. Еще в том доме рос семилетний мальчик, который иногда забирался на лестницу, цеплялся за высокую стену и смотрел на улицу с тоскливым выражением лица, наблюдая за шумной ребятней, которая играла в переулке.

Во всем городе Сюньдун не было никого, кто, увидев того мальчика, не восхитился бы его красотой. Глядя на его изящное и одухотворенное лицо нетрудно было представить, насколько прекрасной должна была быть его мать. Жалко только, что, по слухам, она была вдовой. Многие бездельничающие повесы, ища повод познакомиться, пытались постучаться в ворота семьи Цзян, но почему-то все возвращались ни с чем.

Высокие стены дома Цзян, как стенки кувшина для сверчков[3], отсекали друг от друга и внешний шум, и внутреннее одиночество. Семилетний Цзян Хэн каждый день поднимал голову, глядя на небо и облака над этими стенами, и каждый день слышал только прерывающийся кашель матери, доносящийся из западного павильона.

[3] «кувшин для сверчков» — обычно невысокий и широкий сосуд, герметично закрытый, только с маленькими отверстиями для воздуха, в котором поддерживалась подходящая среда для обитания сверчка.

Он уже давно вышел из того возраста, когда детей отдают учиться, но у него не было ни учителя, ни возможности ходить в школу. Матушка сама учила его иероглифам, заставляла читать и часто была чрезвычайно строга. Каждое утро он почтительно являлся к ней с приветствием, после завтрака читал, писал сочинения, а если ошибался, должен был в полдень простоять на коленях целый час.

За долгие годы Цзян Хэн мог припомнишь лишь нескольких гостей, которые приходили к ним в дом, и даже имя своей матери он узнал от гостя. Однажды их навестил странный старик, высокий и крепкий, довольно бодрый для своего возраста, с желтоватыми волосами и бородой, высокой переносицей и глубоко посаженными глазами. Он приехал на ослиной повозке, наполненной бамбуковыми свитками для чтения, и обратился к его матери: «Госпожа Чжао». Так Цзян Хэн узнал, что ее зовут Чжао. И кроме этого он не знал больше ничего. Кто был его отец, где были бабушка и дедушка по материнской линии — обо всем этом в семье никогда не говорили.

— Кто мой отец?

— У тебя нет отца, и не спрашивай больше, — ответ матери был коротким и твердым.

Помимо матери, ежедневно заботилась о домашних делах и сопровождала их с сыном лишь одна старая немая служанка, няня Вэй.

Цзян Хэн по природе был активным ребенком, в нем бурлила масса слов, но ему некому было их говорить, и выйти из дома он не мог. Это доводило его до отчаяния. Прошлой зимой ему удалось стащить ключ от калитки у няни Вэй, и он тайком сбежал, чтобы посмотреть на рынок. Когда он вернулся, его так поколотили, что он запомнил это лет на сто.

Но, слушая кашель матери, разносившийся по дому каждую ночь, сердце Цзян Хэна невыносимо сжималось.

— Когда же я наконец смогу выйти? — громко крикнул Цзян Хэн. — Я хочу выйти из дома!

— В тот день, когда я умру, естественно, тебя станет некому удерживать, — холодно ответила госпожа Чжао. — Не торопись, сын, взгляни на свою мать — мне осталось недолго.

Из глаз Цзян Хэна хлынули слезы, но он тут же испугался и застыв в оцепенении, посмотрел на мать. На лице госпожи Чжао промелькнула легкая жестокая улыбка, что было редкостью для нее:

— Если будешь день за днем взывать к небесам, умоляя, чтобы они поскорее забрали твою мать, возможно, этот день наступит пораньше.

Госпожа Чжао величественно полулежала на кушетке в главном зале, безупречно одетая в роскошные одежды. Ее фигура была наполовину скрыта в темноте душного зала. Она произнесла эти слова настолько прямо и серьезно, что заставила сына похолодеть от ужаса.

Прочитав множество мудрых трудов, Цзян Хэн знал, что если, как сын, не будет молить небеса о даровании благ родителям, то это уже непочтительность. А уж если он начнет призывать для матери преждевременную смерть, то, пожалуй, ничем не будет отличаться от свиньи или собаки.

С тех пор Цзян Хэн больше не смел и заикаться о том, чтобы выйти из дома, и мог лишь прилежно читать свои книги в надежде, что когда-нибудь мать передумает и позволит ему на Праздник фонарей или какой-нибудь другой наконец-то выйти и повеселиться.

Или, хотя бы, что будет побольше гостей, и тогда он мог бы, через щелку в дверях главного зала, подслушивать рассказы о внешнем мире.

Возможно, небеса услышали надежды Цзян Хэна, и однажды, когда он с бамбуковым свитком в руках отбывал свое наказание на коленях во дворе, снаружи у главных ворот раздался стук.

«Тук-тук-тук».

Целый год в их доме не появлялся ни один человек!

Сердце Цзян Хэна подпрыгнуло. Он украдкой устремил взгляд сквозь ветви цветущих деревьев в сторону ворот. Но стук затих, и был слышен только шорох теплого весеннего ветерка, лениво гуляющего по пустому двору. Цзян Хэн решил, что ему просто послышалось, и он принял за стук звук кочерги, с которой возилась на кухне няня Вэй.

«Тук-тук-тук».

Стук раздался снова.

— Няня Вэй! — встрепенувшись, тут же воскликнул Цзян Хэн. — Гость!

Сгорбленная няня Вэй хоть и была немой, слышала прекрасно. Цзян Хэн, продолжая стоять на коленях, несколько раз крикнул в сторону кухни, страшно переживая, что дверь никто не откроет, и гость уйдет. В конце концов, собравшись с духом, он отложил свиток, быстро подбежал к стене духов[4], и только тогда няня Вэй, не спеша, подошла, держа в руках тяжелый медный ключ, вставила его в замочную скважину изнутри и отодвинула засов.

[4] «Стена духов» (照壁), zhaobi, чжаоби. Это перегородка (стена, часть стены или ширма), которая ставится у входа (во дворе или в доме) для защиты от злых духов.

В нашем случае это стена напротив главного входа.

Цзян Хэн, напрягаясь изо всех сил, раскрыл створки двери и поднял взгляд. Никого. Опустив взгляд, он увидел у входа какого-то зверя и вздрогнул от неожиданности.

— Я ищу госпожу Чжао, — раздался мальчишеский голос.

Цзян Хэн успокоил несущееся вскачь сердце, протер глаза и наконец разглядел, что перед ним стоит не животное, а человек. Этот дикарь был с ним одного роста, с всклокоченными волосами, темной кожей, а лицо его было настолько грязным, что невозможно было разобрать, где нос, а где рот; видны были только блестящие глаза.

Мелкий дикарь был одет в потрепанную и грязную рубаху из звериной шкуры без рукавов, вокруг шеи тоже была обернута окровавленная звериная шкура, были видны тощие мальчишеские руки, покрытые рваными ранами — некоторые уже затянулись корками, а другие зияли и кровоточили, и вокруг них с жужжанием кружились мухи. На ногах — сандалии из травы, ноги и коленки были коричневыми от грязи.

За спиной он нес узкий длинный деревянный футляр, почти такой же высокий, как он сам, пояс был обхвачен веревкой с привязанными к ней грубыми ножнами, из которых торчала рукоять простого по форме и старого на вид ножа.

Он сделал шаг вперед и волна смрада, густая и почти осязаемая, с гулом хлынула внутрь, накрыв Цзян Хэна с головой. Тот опешил, но не отступил, а, наоборот, протянул к нему руку.

Маленький дикарь тоже замер, осознав, что Цзян Хэн, кажется, хочет пожать ему руку. Он энергично потер правую ладонь о свою одежду и уже собирался протянуть ее, но тут руку Цзян Хэна грубо отдернула няня Вэй.

Схватив за воротник, она оттащила его в сторону, освободив немного места, и жестом показала маленькому бродяге зайти. Затем закрыла тяжелые ворота, задвинула засов и, как обычно, заперла их на ключ. Потом оттеснила Цзян Хэна во двор — продолжать незаконченное стояние на коленях.

Солнечные часы уже показывали время после полудня. Он смотрел, как няня Вэй ведет маленького нищего в главный зал, закрывает дверь, а потом, все так же сгорбившись, возвращается на кухню.

Из зала донесся звон бьющейся керамики — мать уронила что-то.

Цзян Хэн тут же отложил свиток, вскочил на ноги, снял сапоги, бесшумно подкрался к дверям главного зала и прильнул к щелке между дверями.

В душном главном зале, как только двери закрылись, сгустилась кромешная тьма. Фигура госпожи Чжао скрывалась в тенях, а маленький нищий стоял перед ней на коленях на полу. Неяркий солнечный луч, чудом пробившийся сквозь оконную решетку, подсвечивал кружащуюся пыль и падал на чумазое лицо бродяжки, грязное настолько, что невозможно было разобрать его выражения, отражаясь в его ясных глазах. Тусклый солнечный блик от луча лежал перед его коленями.

Сдержанным движением он снял узкий длинный деревянный футляр, положил на пол и пододвинул вперед. Потом он вытащил из-за пазухи шелковый свиток, исписанный иероглифами, неторопливо развернул его и расстелил на полу.

— Как тебя зовут? — спросила госпожа Чжао, как во сне, дрожащим голосом. Она была похожа призрака во тьме, который не в силах сдержать свой ужас.

— Гэн Шу, — ответил маленький дикарь. Склонив голову, он старательно размотал кусок звериной шкуры на своей шее, обнажив под ней след от веревки на коже и красный шнурок подвески. Потянув за него, он вытащил из-под нижней одежды половинку нефритового диска в форме полумесяца[5]. Сломанный край диска был неровным, словно кто-то разломил целую нефритовую подвеску на две части, и он получил лишь одну из них.

[5] «Половинку нефритого диска». Очевидно речь о диске би – нефритовом диске с отверстием по центру.

Гэн Шу положил обломок нефритового диска на шелковый свиток и, тихо опустив голову, стал ждать ответа госпожи Чжао.

— Как ты его называл? — срывающимся голосом спросила госпожа Чжао. — Повтори еще раз.

— Я называл его отцом, — сказал Гэн Шу.

Госпожа Чжао зашлась в приступе неудержимого кашля. С трудом опираясь локтями о низкий столик на кушетке[6], она несколько раз попыталась подняться, но так и не смогла.

[6] «Кушетка со столиком». Классическая широкая кушетка, на которую можно ставить невысокий столик.

— Кто твоя мать? — госпожа Чжао глубоко вдохнула, и, широко раскрыв глаза, уставилась на Гэн Шу.

— Ци-эр[7], — ответил Гэн Шу, его голос по-прежнему оставался спокойным.

[7] «Ци-эр». Эр – уменьшительно-ласкательный суффикс, который может носить пренебрежительно-фамильярный оттенок. То, что сын зовет ее так, уже говорит об их отношениях – они близкие, но все же отстраненные. Они не столько мать и сын, сколько люди, связанные семейными узами. Или же она сама по какой-то причине приучила его так к ней обращаться.

Если другой неродной человек без нежности будет называть ее так – знак пренебрежения, неуважения, близкого знакомства.

Госпожа Чжао мгновенно потеряла самообладание, она начала беспорядочно шарить в воздухе руками, пока не нажала на какую-то скрытую пружину, и не достала короткий меч длиной около двух чи. — Нэ Ци! И все скрывал от меня... скрывал от меня... ты... ты чужой крысеныш!

Гэн Шу не отвечал. За дверями зала Цзян Хэн в ужасе зажал рот рукой. Впервые в жизни он видел, чтобы мать взяла в руки оружие. В этот момент она была похожа на мстительного призрака, дрожащей рукой наставившего короткий меч на мальчика по имени Гэн Шу, и готового в следующее мгновение обрушить на него клинок и покончить с его жизнью!

Гэн Шу же, опустив голову, смирно стоял на коленях перед ней. В тот момент, когда Цзян Хэн уже собирался распахнуть двери и броситься спасать его, сзади появилась рука, похожая на куриную лапу, которая внезапно вцепилась в его воротник и потащила прочь от зала. Няня Вэй обнаружила, что Цзян Хэн подслушивает.

— Беги! — отчаянно крикнул Цзян Хэн. Няня Вэй тут же зажала ему рот и, оттащив в спальню, заперла на ключ снаружи.

Гэн Шу обернулся, посмотрел на плотно закрытые двери зала, потом вновь поднял взгляд на госпожу Чжао.

Меч со звоном выпал из ее рук, словно все силы разом оставили ее. Она упала на столик, уронив голову на руки, и ее плечи неконтролируемо вздрагивали.

После недолгого молчания Гэн Шу открыл деревянный футляр и с прежним спокойствием произнес: — Это меч отца. Моя мать велела мне передать его Вам.

— Вон! — как одержимая, в ярости закричала госпожа Чжао. — Вон отсюда! Если еще раз увижу, я убью тебя!

С грохотом она смахнула столик, и тот обрушился на Гэн Шу. Тот немного отступил, оставив футляр открытым, развернулся, толкнул двери зала и вышел.

В футляре лежал тот самый тяжелый черный меч, который три года назад взял в свои руки Гэн Юань.

***

Гэн Шу стоял перед главными дверями усадьбы Цзян, ковыряя кинжалом замок, и пытался взломать его, чтобы уйти. Он пробовал уже несколько раз, но бронзовый замок не поддавался. Гэн Шу окинул взглядом высокую стену, поплевал на ладони и уже собрался, обхватив дерево, полезть наверх, как сзади него тоже появилась рука и вцепилась в его воротник. Другая рука перехватила его запястье, и его утащили.

Примечания

Стена духов

Диск би

Столик на кушетке

http://bllate.org/book/14344/1270562