Готовый перевод Transmigrated to the Republic Era: Stitching My Way / Открыть ателье в эпоху Миньго (Трансмиграция) [❤️]: Глава 150. Увольнение

В предвечерний час косые лучи клонящегося к западу солнца заливали большую часть комнаты.

На просторной кровати под балдахином на четырёх столбиках Цзи Цинчжоу, набросив на плечи свободный халат, полулежал, опершись на подушки. Одну ногу он согнул в колене, используя её как подставку для альбома, и водил карандашом по бумаге.

Если они действительно собирались выпустить первый номер журнала в сентябре, как и было запланировано, то по возвращении необходимо было немедленно собрать редакцию и приступить к подготовке содержания для дебютного выпуска.

В мире модных журналов бытовала поговорка: «золотой сентябрь, серебряный октябрь».

Сентябрь, приходящийся на смену сезонов в конце лета и начале осени, зачастую является золотой порой в индустрии моды. Сентябрьский номер обычно считается самым важным выпуском года для любого глянцевого издания, занимая куда более особое положение, нежели мартовский, именуемый «номером открытия сезона».

Поэтому, хоть подобного понятия в здешних краях пока и не существовало, Цзи Цинчжоу, обсуждая дату выхода с Цзе Лянси, подсознательно остановил свой выбор именно на сентябрьском выпуске в качестве первого номера.

Стремясь сделать журнал насыщенным и увлекательным, они решили, что его содержание не будет ограничиваться одной лишь модой и стилем, но включит в себя также разделы о косметике, уходе за собой, причёсках, развлечениях, кино, искусстве и многом другом.

Впрочем, все прочие рубрики Цзи Цинчжоу целиком и полностью возложил на плечи Цзе Лянси — ей предстояло искать сотрудников, собирать материалы и писать тексты. Сам же он отвечал исключительно за раздел моды и за организацию съёмок тех, кто украсит обложку.

Разумеется, выбор тем для каждого номера им предстояло обсуждать и планировать совместно.

Насчёт обложки для самого первого выпуска Цзи Цинчжоу уже договорился с Ши Сюаньмань — она согласилась стать лицом дебютного номера.

К тому времени госпожа Ши уже превратилась в набирающую невероятную популярность кинозвезду. С триумфальным шествием картины «Настоящий и ложный феникс» по экранам разных городов её слава и влияние в будущем, пожалуй, распространятся далеко за пределы Шанхая, охватив всю страну.

Если именно она появится на обложке, то журнал «Эра» наверняка сумеет гораздо быстрее завоевать внимание широкой публики.

Что касалось наряда и образа для обложки, ранее он специально нарисовал комплект в древнегреческом стиле — ниспадающее складками платье-пеплос, в декоре которого использовался мотив «паутины».

Однако, во-первых, этот наряд совсем не подходил для того, чтобы его надела Ши Сюаньмань, а во-вторых, он не соответствовал той осенней теме, которую Цзи Цинчжоу определил для новой коллекции своего модного ателье. Посему использовать его для обложки дебютного номера было решительно невозможно.

Хотя главной задачей издания и являлась демонстрация самых свежих веяний моды, но раз уж Цзи Цинчжоу затеял выпуск собственного журнала, он, безусловно, хотел бы исподволь рекламировать в нём и продукцию своей марки. Ведь если рассчитывать лишь на выручку от продажи номеров, не имея возможности пробудить у публики желание приобрести показанные вещи, дело наверняка окажется убыточным.

Выходит, наряд, создаваемый для госпожи Ши, должен был как минимум гармонировать с осенней коллекцией, в основе которой лежали простота и элегантность.

Однако как, не выходя за рамки лаконичности, сделать платье достаточно броским и притягательным для журнальной обложки — над этим вопросом он размышлял в последнее время постоянно.

Несколько предыдущих дней выдались, пожалуй, чересчур насыщенными хлопотами, так что в голову не приходило ничего путного. Но только что, сидя в праздности, он спокойно перелистывал альбом с набросками, и вдруг его осенило — появилась идея.

В комнате, где тишину нарушало лишь жужжание вентилятора, отчётливо и ясно слышалось шуршание грифеля о бумагу.

Наметив на листе изящный и пленительный профиль модели, Цзи Цинчжоу первым делом принялся рисовать вовсе не одежду, а её волосы.

Тёмные, проложенные штриховкой пряди были собраны в низкий узел на затылке. С одной стороны, на границе тени и лица, он украсил причёску похожим на венок округлым белоснежным цветком камелии, а затем водрузил на голову натурщицы огромную, точно лунный диск, овальную шляпу с широкими полями, надетую набекрень.

Кремово-белая шляпа вступала в резкий светотеневой контраст с иссиня-чёрными волосами, а в сочетании с белой, подобной нефриту, камелией весь рисунок обретал возвышенную нежность и умиротворяющую прелесть.

Что же до самого платья, то оно было намечено лишь несколькими штрихами — в общих чертах угадывался простая, подходящая для повседневной носки приталенная блуза с лацканами.

Хотя в этом сезоне упор и делался на лаконичность и практичность, вовсе не обязательно было выделять на фотографии именно одежду.

Прежде его мышление было чересчур сковано рамками моды: он только и думал о том, как бы создать умопомрачительный наряд. Однако при съёмке журнальной обложки одеяние зачастую вовсе не играет главенствующей роли, куда важнее оказывается продуманность общей композиции.

Если платье само по себе недостаточно приковывает взгляд, можно снимать портрет, игру поз и силуэтов, а в сочетании с мастерски выставленным светом, создающим нужное настроение, даже чёрно-белое изображение способно породить совершенно особый визуальный эффект.

Разложив мысли по полочкам, он рисовал всё более сосредоточенно и самозабвенно.

Добавив на поля шерстяной шляпы подходящие украшения из камелий, он вслед за тем принялся прорабатывать мельчайшие детали макияжа модели и её серёг.

Когда Цзе Юань отворил дверь в комнату, его взору предстало именно это зрелище.

На смятой постели юноша, опираясь на подушки, выставил коленом вверх правую ногу, левую же свободно вытянул поверх одеяла и, всецело поглощённый своими мыслями, водил карандашом по бумаге.

На нём был лишь наброшенный на плечи белоснежный халат; шёлковое одеяние висело свободно и небрежно, ради прохлады оставляя большую часть груди бесстыдно открытой.

Косые золотистые лучи закатного солнца ложились на кисейный полог, свисавший по краю постели. Вентилятор заставлял лёгкую ткань беспрестанно колыхаться и трепетать, источая мерцающее, ослепительное сияние — зрелище одновременно целомудренное и бесконечно соблазнительное.

Сам того не замечая, Цзе Юань замер на пороге, глядя на эту картину отрешённо и завороженно, точно любуясь фильмом. Лишь когда тени в комнате начали постепенно сгущаться, он опомнился и переступил порог.

Неспешно приблизившись к кровати, он спросил:

— Ужин накрыт. Будешь сейчас?

— Угу... — рассеянно отозвался Цзи Цинчжоу, не отрывая глаз от рисунка, словно вовсе не расслышал вопроса.

Цзе Юань давно привык к подобному и, нисколько не торопя, опустился на край кровати в ожидании. Временами он поправлял его растрепавшиеся от ветра волосы, а порой невольно принимался поглаживать его покрасневшее от жары ухо.

Взгляд его, скользнув по густым, слегка вьющимся ресницам юноши, спустился вдоль прямой переносицы и совершенно естественно остановился на белой груди, где оставались багровые отметины.

Из-за душной, знойной погоды даже под вентилятором на шее и ключицах Цзи Цинчжоу поблёскивали бисеринки испарины.

Цзе Юаню нестерпимо захотелось смахнуть эту тонкую влажную плёнку с нежной кожи, но он побоялся сбить его с мысли, за что неминуемо получил бы сердитый взгляд исподлобья. А потому ему оставалось лишь смирить порыв и молча, не сводя глаз, ждать.

Спустя примерно семь или восемь минут Цзи Цинчжоу ещё раз окинул набросок взглядом. Убедившись, что добавлять ему более нечего, он наконец отвлёкся, поднял на него глаза и сказал:

— Ты, кажется, говорил что-то про еду?

— Удивительно, что ты вообще расслышал, — отозвался Цзе Юань, поднимаясь на ноги. — Хорошо ещё, что погода жаркая, а то всё давно бы остыло.

Цзи Цинчжоу не глядя вложил карандаш между страниц альбома и отбросил его в сторону, после чего протянул руки навстречу мужу:

— Встать не могу. Возьми меня на руки.

Цзе Юань и ждал всё это время лишь затем, что знал — его попросят обнять. Услышав просьбу, он склонился и обхватил юношу за спину.

Он только намеревался подхватить его под колени и поднять на руки, как Цзи Цинчжоу, ведомый привычкой, едва ощутил его близость, сразу обвил его шею руками, а ноги непроизвольно раздвинул и сомкнул на его талии.

Сам он этого жеста даже не заметил, а вот Цзе Юань невольно замер на мгновение, и сердце в груди снова забилось часто и гулко.

Впрочем, сохраняя на лице бесстрастную маску и делая вид, будто ничего особенного не случилось, он крепче сжал объятия. Одной рукой поддерживая спину юноши, а другой — подхватив его под ягодицы, он твёрдым шагом вынес его из спальни и опустил на мягкий стул у обеденного стола.

С заходом солнца в комнате заметно потемнело.

Цзи Цинчжоу щёлкнул выключателем настольной лампы и при её тусклом, но тёплом свете окинул взглядом расставленные на столе блюда.

Два кушанья и суп, рис и каша с креветками — всё на вид было пресным до крайности, отчего аппетит у него напрочь пропал.

— А это что за блюдо? — ткнул он пальцем в мясную закуску.

Цзе Юань, придвигая к нему поближе плошку с кашей из креветок, ответил:

— Утка по-наньцзински, соевый пудинг с тофу, а ещё маринованные овощи с соевыми бобами.

— Уж маринованные овощи и соевые бобы-то я узнаю, — проговорил Цзи Цинчжоу, спросивший скорее из простого любопытства. Но услышав столь серьёзный и обстоятельный ответ, он не удержался от усмешки.

Он взял ложку, зачерпнул немного каши с креветками и отправил в рот. Вкус оказался настолько пресным, что почти не отличался от простой рисовой каши, и он невольно цокнул языком:

— Невкусно.

Цзе Юань опустил палочки:

— Чего бы тебе хотелось? Я схожу куплю.

— Ладно, не стоит утруждать тебя, поем что есть, — сказал он, подхватил палочками ломтик утки, положил в свою пиалу и откусил. Прожевав и распробовав вкус, он обнаружил, что кажущаяся совершенно пресной утка на самом деле обладает весьма насыщенным солоновато-пряным ароматом и отлично идёт с кашей, так что аппетит у него понемногу снова проснулся.

Видя, что он ест с относительным удовольствием, Цзе Юань наконец успокоился.

Он взял палочки, положил в рот немного риса и словно бы невзначай поинтересовался:

— Тебе обязательно уезжать завтра?

— Разумеется. Ты же знаешь, как я был занят прежде, — мог ли ты не заметить? Остаться с тобой хотя бы на один день — уже большая удача.

Голос Цзи Цинчжоу звучал расслабленно и лениво. Словно никак не мог устроиться поудобнее, он то ставил правую ногу коленом вверх на стул, то опускал её и откидывался на спинку, держа пиалу с кашей в руке.

Цзе Юань, по-видимому, догадывался, отчего именно ему неудобно сидеть, и заметил:

— В таком состоянии ты рассчитываешь выдержать поездку на поезде?

Цзи Цинчжоу холодно усмехнулся:

— Вот именно. Так что вечером веди себя прилично.

Цзе Юань промолчал в ответ. Он уже потянулся было ложкой за соевыми бобами, как вдруг ощутил, что под столом между его коленей что-то трётся.

Опустив взгляд и мельком глянув вниз, он как ни в чём не бывало продолжил есть и одновременно левой рукой поймал чью-то левую щиколотку, явно замышлявшую проказу. Приподняв бровь, он спросил:

— И кто же здесь неугомонный?

— Всего лишь пристроил ногу для удобства, а ты уже вздумал меня обвинять. К чему такая мнительность? — парировал зачинщик беспорядка.

Цзе Юань, ставший жертвой подобного переворачивания с ног на голову, лишь едва заметно и беспомощно вздохнул:

— Сосредоточься на еде.

— Ладно-ладно, не буду тебя дразнить, — Цзи Цинчжоу убрал ногу и с некоторым трудом угомонился.

Когда желудок его наполнился примерно до половины, он замедлился и, продолжая жевать, поинтересовался:

— Кстати говоря, ты ещё собираешься возвращаться? Или останешься здесь?

— Придётся, самое позднее — к следующей пятнице, — ответил Цзе Юань, неторопливо отделяя палочками утиное мясо от косточки. — Занятия начинаются в первых числах августа, и первый семестр продлится до января, но прибыть в училище надобно за полмесяца до начала, для подготовки.

— А, вот как. А учебный график там плотный? У тебя как у главного инструктора должны быть отпуска, верно?

— М-м. По всем памятным датам, на летние и зимние каникулы, в праздники четырёх сезонов, а также каждое воскресенье — выходные. В случае свадьбы или похорон можно взять отпуск по семейным обстоятельствам. Да и кроме того, полмесяца посменного отдыха в году полагается.

— Выходит, каникул предостаточно, — Цзи Цинчжоу слегка удивился, а то он уж было подумал, что муж застрянет в стенах училища на долгие месяцы безвылазно. Однако тут же он разочарованно вздохнул: — Жаль только, по воскресеньям всего один день отдыха, так что домой тебе не выбраться. Всё-таки не Сучжоу, откуда до Шанхая рукой подать.

— Если не будет каких-то особо срочных дел, я могу сдвинуть выходной на субботу и приехать на уик-энд.

— Пожалуй, не стоит. На одну дорогу туда-обратно два дня уйдёт. Так убиваться только ради того, чтобы заявиться на ночь глядя и отодрать меня как следует? Ну уж нет, обойдёмся.

— ... — Цзе Юань приоткрыл было рот, но на мгновение лишился дара речи.

Цзи Цинчжоу, глядя на его онемевшую физиономию, не удержался от смешка. Подперев щёку ладонью и поблёскивая искорками веселья в глазах, он уставился на мужа:

— Нас ждёт разлука, Цзе Юань-Юань. Не сможешь больше приглядывать за мной. Волнуешься?

Цзе Юань поднял взгляд и спокойно встретился с ним глазами:

— Я тебе верю.

— Брось мне очки втирать, я сам себе не верю, — Цзи Цинчжоу криво усмехнулся.

— Я верю в то, насколько ты загружен, — добавил Цзе Юань, — у тебя попросту времени не останется на интрижки на стороне.

В этих словах, безусловно, была доля истины, но Цзи Цинчжоу тревожило иное: он боялся, что, если они будут подолгу не видеть друг друга, их чувства попросту угаснут.

Что же до измены, то с его-то высокими запросами отыскать кого-то кроме Цзе Юаня, кто заставил бы его сердце биться сильнее, было бы делом весьма затруднительным.

Тревожиться о подобных вещах всё равно было без толку, а потому Цзи Цинчжоу просто выбросил эти досадные мысли из головы, взял чашку, отхлебнул воды и не стал продолжать этот разговор.

Между тем Цзе Юань, только что на словах заверявший, что «верит» ему, сейчас, судя по всему, погрузился в какие-то свои раздумья. Опустив ресницы, он молча ел, и вид у него был слегка потерянный и подавленный.

— Чего это ты надулся, словно воды в рот набрал? Разве ты не вернёшься ещё через несколько дней? — заметив его дурное расположение духа, Цзи Цинчжоу легонько пнул его под столом по голени. — Занятия в августе, даже если нужно прибыть на полмесяца раньше для подготовки, у нас в запасе ещё больше недели. Я постараюсь выкроить время и побыть с тобой дома, ладно?

От подобных арифметических выкладок Цзе Юань лишь сильнее помрачнел.

Он уныло моргнул, с трудом взял себя в руки и, глядя на собеседника спокойным, но глубоким взглядом, произнёс:

— Ты сам это сказал. Сдержи слово.

Стоило Цзи Цинчжоу встретиться с этим взглядом, как он невольно принялся тревожиться за себя же самого, но на следующей неделе.

После проведённых вместе дня и ночи он, напротив, даже начал испытывать нечто вроде признательности к судьбе за то, что в ближайшие несколько лет мужу предстоит работать в Нанкине.

В конце концов, тот был ещё совсем молодым человеком, едва перевалившим за двадцать, и его бьющая через край энергия внушала настоящий ужас. Стоило ему лишь однажды вкусить сладость обладания, как он, словно пёс, учуявший запах сахарной косточки, уже не мог сдержать ни малейшего позыва.

Судя по тому, с какой силой Цзе Юань выматывал его сегодня, если бы этот человек бездельничал и безвылазно торчал в Шанхае, у него самого и вовсе не получилось бы ходить на службу. Можно было бы смело откинуться на спину и покорно подставляться.

— Что ты там обомне про себя злословишь? — спросил Цзе Юань, видя его задумчивый вид и прекрасно понимая, что тот, скорее всего, мысленно ругает его последними словами.

— Ничего, — памятуя о том, что завтра ему ещё предстоит выдержать тряску в поезде, Цзи Цинчжоу не рискнул поднимать столь скользкую тему и перевёл разговор в другое русло: — Когда нас разлучат разные города, как мы будем поддерживать связь?

Услышав вопрос, Цзе Юань снова чуть опустил ресницы и негромко, мягко ответил:

— По срочному делу — телеграмму. А так... я каждый день буду писать тебе письма.

— Ах, каждый день? Докладывать о служебных делах, что ли?

В этот миг в голове у Цзи Цинчжоу уже возникла картина: спустя три года он отворяет дверь кладовой, а на него лавиной обрушивается ворох конвертов.

— Есть возражения?

— Никаких. Это даже хорошо, — Цзи Цинчжоу подпёр подбородок рукой и, склонив голову набок, взглянул на него. В его ясных глазах заплясали озорные искорки, когда он дал обещание: — Я тоже буду тебе писать. М-м... в дни, когда завалят дела, может, и не каждый день получится, но хотя бы раз в три дня — непременно.

— Тогда договорились, — тотчас же отозвался Цзе Юань.

Вглядываясь в лучистые, полные жизни глаза юноши и представляя себе радость от чтения его будущих писем, он неожиданно для самого себя поймал себя на том, что начинает с нетерпением ждать грядущих дней.

***

Как бы ни было горько и тоскливо расставаться, утром следующего дня Цзи Цинчжоу всё же пришлось проститься с возлюбленным. Вместе с Чжу Жэньцином он сел на поезд до Шанхая и вернулся домой.

Десять часов дороги выдались по-прежнему мучительно тряскими. Добравшись до нового дома номер пятьсот пять на авеню Жоффр, Цзи Цинчжоу на скорую руку отварил себе лапши, кое-как поужинал, принял ванну и без сил рухнул на кровать, мгновенно провалившись в глубокое беспробудное забытьё.

Он проспал больше полусуток, а наутро следующего дня, когда ослепительные лучи утреннего солнца залили балкон спальни, Цзи Цинчжоу вновь был бодр и полон сил. Перекинув через плечо сумку, он с воодушевлением отправился на службу.

В первый день после командировки он прежде всего наведался в магазин на Нанкинской улице, проверил выручку за минувшие дни и лишь ближе к полудню приехал работать в студию.

В разгар лета кабинет на втором этаже, что в северо-восточном углу здания, считался самой прохладной комнатой во всём доме, но даже здесь стояла нестерпимая духота.

Цзи Цинчжоу включил вентилятор, приоткрыл створку окна, чтобы впустить воздух, и только устроился за рабочим столом, приводя в порядок разбросанные наброски, как в дверь тихонько постучали.

В следующее мгновение створка отворилась, и в комнату вошёл Чжу Жэньцин, лицо которого отливало лёгкой бледностью. Словно опасаясь потревожить хозяина, он приглушённо спросил:

— Господин, вы меня вызывали.

— Да. Позавчера режиссёр Чжан, вернувшись в Шанхай, связался с нашей стороной и назначил тебе встречу в компании «Дэнли» для подписания контракта. Ты, верно, уже в курсе? — Цзи Цинчжоу взмахом руки подозвал его ближе и будничным тоном продолжил: — После того как поставишь подпись под договором, ты станешь актёром их студии, и приходить сюда тебе больше незачем.

С этими словами, почти не давая Чжу Жэньцину времени осознать услышанное, он взял со стола конверт и протянул ему:

— Вот твоё жалованье за прошлый месяц, я добавил немного командировочных. Собери сейчас свои вещи из мастерской — и можешь идти.

Хотя в глубине души Чжу Жэньцин и ожидал чего-то подобного, услышав эту череду слов, он не смог сдержаться — края его век предательски покраснели.

Он плотно сжал губы, сглотнул подступившую к горлу горечь и медленно принял конверт. В его глазах, полных слёз, застыл немой вопрос:

— Господин... я смогу ещё когда-нибудь вас увидеть?

Цзи Цинчжоу не стал отводить взгляд. В конце концов, они были знакомы и провели бок о бок больше года, и в душе у него теплилась толика сочувствия. Тем не менее, своим обычным, хоть и мягким, но деловым тоном он ответил:

— Я-то полагал, что ты уже давно познал жестокость этого мира. Отчего же ты до сих пор не повзрослел? Человеческое сердце — штука прагматичная, никто не станет делать тебе добро просто так. Я вложил в тебя средства, потому что ты обладаешь ценностью. Не стоит питать ко мне симпатию из-за этого. И ровно по той же причине: если в будущем твоя карьера пойдёт в гору, мы, весьма вероятно, пригласим тебя сниматься в рекламе. Это будет сугубо деловое сотрудничество. Однако, во избежание кривотолков и... чтобы не дразнить одного ревнивца, вести переговоры буду, конечно же, не я. А посему, — он пристально посмотрел в покрасневшие глаза юноши, и голос его прозвучал без тени волнения, — если не произойдёт ничего непредвиденного, ты больше никогда меня не увидишь.

Едва отзвучали последние слова, как Чжу Жэньцин, больше не в силах сдерживаться, дал волю чувствам. Из его широко распахнутых глаз скатились прозрачные, хрустальные слезинки и с тихим стуком разбились о черновые наброски на столе.

Звук этот был отчётлив, но бесследно потонул в оглушительном стрёкоте цикад за окном.

http://bllate.org/book/14313/1609812