Готовый перевод Tenacious Illness / Хроническая болезнь: Глава 44: Он изо всех сил пытался слушать, но не слышал, да и не понимал

Глава 44: Он изо всех сил пытался слушать, но не слышал, да и не понимал

 В десять сорок семь вечера Чу Цюбай открыл глаза. Снов он не видел, но пробуждение всё равно стало продолжением кошмара. Короткий сон немного притупил головную боль. Овсяное молоко с тумбочки уже убрали, неподалёку увлажнитель выпускал струйки белого пара, и в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом работающих приборов.

Стоило ему сесть, как дверь распахнулась.

Чу Цюбай рассеянно поднял взгляд.

В дверях стоял Чу Цзянлай, а из-за его спины выглядывал маленький пушистый силуэт с длинным хвостом. Непонятно почему, но он напомнил Чу Цюбаю Циту – чудовище, описанное в «Шань хай цзин», которое часто издает странный смех; по легенде, если человек съест его мясо, то ему перестанут сниться кошмары.¹

¹Циту (鵸鵌) из «Шань хай цзин»  – мифическое существо из древнекитайского трактата «Шань хай цзин» («Каталог гор и морей»). Описывается как птица, похожая на ворону, но с тремя головами и шестью хвостами (в разных редакциях облик может варьироваться), которая умеет имитировать человеческий смех. Считалось, что употребление её мяса оберегает от дурных снов и безумия.

Маленький пушистый комочек грациозно прошествовал внутрь, легко запрыгнул на кровать и тут же начал по-хозяйски тереться головой о его руку, касаясь то ладони, то тыльной стороны кисти Чу Цюбая, выпрашивая ласку. От этого теплого прикосновения, онемевшее сердце Чу Цюбая едва уловимо смягчилось. Ему совершенно не хотелось есть его мясо, уж лучше страдать от кошмаров.

Чу Цзянлай стоял на пороге и смотрел, как спасённый им зверёк, которого он только что, держа за шкирку, притащил к спальне, теперь устроился в объятиях Чу Цюбая, перебирая лапками простыни.

В полумраке уголки губ Чу Цюбая, кажется, чуть дрогнули, и на лице его промелькнуло первое за весь день подобие улыбки.

Видя его расслабленные, чуть опущенные плечи, Чу Цзянлай подумал, что его внезапный порыв вырвать окровавленный комочек из лап хулиганов было, пожалуй, правильным решением.

Чу Цюбай расслабился всего на несколько секунд, но мелодия звонка, раздавшаяся из телефона Чу Цзянлая, заставила Чу Цюбая снова всего сжаться. Сяо Чу, похоже, тоже уловил перемену в его настроении.  Человек, и кот затихли, уставившись прямо на Чу Цзянлая.

– У тебя телефон звонит. – Голос у Чу Цюбая был слегка сиплый, он звучал по-сонному смутно, из-за чего Чу Цзянлаю нестерпимо захотелось его поцеловать.

Но телефон продолжал звонить, и это раздражало. Чу Цзянлай взглянул на экран и сбросил вызов.

– Почему проснулся? Не хочешь поспать ещё немного? – Он не стал включать свет и как ни в чём не бывало подошёл и сел на край кровати.

Чу Цюбай подтянул колени к груди, избегая прикосновения, и, опустив глаза, ответил:

 – М-м, выспался. – И следом спросил: – Который час?

– Еще нет одиннадцати, – отозвался Чу Цзянлай. – Ты поспал всего три с небольшим часа.

– Мне не особо хочется спать, – сказал Чу Цюбай.

 Чу Цзянлай протянул руку, пощупал его лоб и, не удержавшись, усмехнулся:

– Хорошо, жара нет. Вот умница.

Он вспомнил, как в один год они поехали в Бангкок на китайский Новый год, и в отеле внезапно не оказалось презервативов.

Чу Цзянлай довольно долго рылся в шкафах и тумбочках, но так ничего и не нашел, он не хотел тратить время на ожидание доставки от персонала и в какой-то момент начал выходить из себя. Чу Цюбай сидел на краю кровати, запахнув халат, и злорадно посмеивался над ним. Он смеялся до тех пор, пока Чу Цзянлай не заставил его замолчать поцелуем. Длинные пальцы принялись хаотично шарить по его спине, разжигая пожар, и, прильнув губами к уху, он прошептал с придыханием: 

– Чего ты боишься? Я же не забеременею.

У Чу Цзянлая от его провокаций тут же подскочило давление, и теперь раздражение достигло своего предела. В наказание он сильно шлёпнул его по ягодицам: 

– Но у тебя может подняться температура. 

К счастью, несмотря на бурную ночь, сегодня у Чу Цюбая жара не было. 

Но выглядел он плохо: плотно сжатые губы, опущенная голова, он никак не хотел смотреть на него.

Сердце Чу Цзянлая болезненно сжалось, он открыл рот, собираясь что-то сказать, но тут телефон зазвонил снова.

На этот раз это был телефон самого Чу Цюбая в его левом кармане.

Мелодия звонка у Чу Цюбая была, честно говоря, довольно странной: ритм чистый, успокаивающий, а слова были буддийскими мантрами вроде «Амитабха». Незнакомый человек, услышав такой рингтон, мог бы подумать, что его владелец набожный старик.

Чу Цюбай не проронил ни слова, но его взгляд, прикованный к карману, словно поторапливал его ответить.

Чу Цзянлаю ничего не оставалось, кроме как вытащить телефон. Он взглянул на экран – звонил некто по имени [Чэнь Кэ], судя по имени, мужчина.

– Ответишь?

На лице Чу Цюбая отразилась неприкрытая паника, и он мотнул головой:

– Не нужно.

Чу Цзянлай пристально посмотрел на него, и его сердце кольнуло, он провёл пальцем по экрану, принимая вызов, и включил громкую связь.

– [Господин Чу,] – на том конце действительно оказался мужчина с молодым голосом.

– Алло, – произнёс Чу Цзянлай.

Собеседник, кажется, не понял, что трубку взял не Чу Цюбай, и с явным воодушевлением произнес:

– [По делу, которое вы просили меня разузнать, есть подвижки. Шэнь Маньвэнь уже вернулась в страну…]

 – Чэнь Кэ! – Чу Цюбай, сидевший на кровати, мгновенно перебил его. Его лицо было мертвенно-бледным, словно от сильной кровопотери. – Я уже лёг спать. – солгал он дрожащими губами. – Мне сейчас неудобно говорить по телефону, обсудим всё в другой раз.

– [А?] – Чэнь Кэ на том конце замялся, его воодушевление поутихло, сменившись подозрением, но после паузы он всё же сказал: – [Ладно, но за следующий месяц расходы на расследование вам все равно придется оплатить. Я продолжу слежку.]

Чу Цюбай ничего не ответил. На том конце немного подождали и, видя, что собеседник молчит, пробормотали что-то вроде «странно» и повесили трубку.

Атмосфера в комнате стала невыносимой, Чу Цзянлай встал и включил свет. Лицо его было спокойным, с той самой отстранённой безмятежностью, что было затишьем в последнюю ночь перед началом бури. Его тёмные, глубокие глаза вдруг недобро сузились, словно в них закипала неистовая ярость, и он прищурился, стараясь сдержать этот рвущийся наружу поток.

– Что тебе известно о деле Шэнь Маньвэнь?

Паническое выражение на лице Чу Цюбая отступило, но краски так и не вернулись, даже губы оставались бледными.

– Немного, – ответил он.

– «Немного» это сколько? – медленно переспросил Чу Цзянлай. Он казался воплощением терпения, но на его лбу уже едва заметно вздулась вена.

Чу Цюбай помедлил секунду, а потом вдруг позвал его по имени.

– Чу Цзянлай. – С видом человека, которому больше нечего терять, он вскинул голову и в упор уставился на него. Слова его звучали медленно, но каждое вбивалось в сердце Чу Цзянлая, словно гвоздь, окончательно лишая его рассудка. – Раньше я всегда думал, что у тебя никого нет, что тебе не на кого опереться. Но теперь я знаю, что это не так. Поэтому мы можем расстаться. У тебя есть родная мать. Даже если ты и не нравишься моей маме, это уже не важно. Я бросаю тебя, но ты не останешься сиротой. Давай закончим это. Давай со всем покончим, Чу Цзянлай.

 С резким звуком «пах», натянутая до предела струна в сознании Чу Цзянлая лопнула. Когда всё его существо захлестнули выплеснувшиеся из-под контроля эмоции, рассудок оказался бессилен.

Бывали краткие мгновения, когда Чу Цзянлаю даже приносило извращенное удовольствие видеть Чу Цюбая таким противоречивым. Ему нравилось, как тот раз за разом колебался, но в итоге всё равно не мог устоять перед его соблазном.

Теперь же, столкнувшись с непреклонным отказом Чу Цюбая, в душе Чу Цзянлая разлился ледяной холод, а лицо исказилось в предельно безразличное выражение. Он намеренно извратил смысл слов Чу Цюбая и процедил:

– То есть ты хочешь сказать, что больше не желаешь признавать во мне брата и поэтому бросаешь меня?

– Что? – Чу Цюбай застыл. Последние капли крови отлили от его губ. Он слишком хорошо знал Чу Цзянлая, поэтому ему хватило секунды, чтобы распознать вопиющую жестокость, скрытую за этими словами. Он намеренно бил по больному, очерняя всё то, что они чувствовали друг к другу все эти годы.

В затуманенном взоре лицо разъяренного Чу Цзянлая казалось искаженным, мрачная, неистовая ярость подняла настоящую бурю в его иссиня-черных зрачках. Он по-прежнему был неописуемо красив, но по сравнению с тем Чу Цзянлаем, которого Чу Цюбай знал лучше всего, этот человек перед ним напоминал прекрасного злого духа или демона-асуру. Он казался чужим и внушал первобытный ужас.

 – Раз я тебе не брат, значит, нужно расстаться, так?

– Что ты несёшь?

 – Чу Цюбай, а ты кто тогда такой?

Чу Цзянлай низко склонился к нему, его лицо внезапно оказалось совсем близко. Изящные пальцы в свете ламп отливали белизной и, словно фарфоровые тиски, крепко сжали подбородок Чу Цюбая. Он принялся с презрительной издёвкой поливал его грязью:

– Ты из тех извращенцев, которым нравится, когда их трахает собственный брат? Раз решил, что нам необязательно быть братьями, сразу заговорил о расставании. Что, с «братцем» было как-то по-особенному кайфово, да?

Насмешка – это нож, кромсающий душу.

 Мир Чу Цюбая на миг наполнился оглушительным шумом, но тут же погрузился в звенящую тишину. Он смотрел на Чу Цзянлая широко распахнутыми глазами и слушал его. Чу Цюбай понимал каждое слово, сказанное Чу Цзянлаем, но совершенно не мог уловить смысл фразы целиком. Чу Цюбай будто разучился понимать Чу Цзянлая. Он не понимал, что значит «незачем быть братьями», и что значит «извращенец, которому нравятся только братья».

Сердце забилось так сильно, что всё тело онемело, даже если бы оно в ту же секунду остановилось, никто бы не заметил.

Говорят, человек рождается с двумя ушами: одно, чтобы слушать пение Бога, второе, чтобы внимать зову дьявола. Но в это мгновение Чу Цюбаю казалось, что он не слышит ничего.

Эти губы, которые он целовал бессчётное количество раз, раскрывались и смыкались перед ним, словно старый испорченный телевизор с поломанным динамиком, показывающий немую пьесу. Светящаяся белизной кожа Чу Цзянлая походила на снежную рябь помех на экране, пугающая, странная тишина резала слух, шипя, словно старая пластинка, которая уже доиграла до конца, но продолжает упорно скрежетать.

Давление Чу Цзянлая, наверное, подскочило до двухсот, вся кровь прилила к голове. Он выплеснул все самые чудовищные слова, и внезапно осознал, что наделал. Поток яростных обвинений резко оборвался, как на зажеванной кассете, которая замолчала на самой громкой ноте.

Чу Цюбай в оцепенении смотрел на него, не моргая. Его лицо выражало пустоту и полное замешательство, мертвенно-бледная кожа отливала синевой, а губы начали заметно синеть. Жизненные силы стремительно покидали его, даже взгляд начал терять фокус.

Сердце Чу Цзянлая вдруг бешено забилось о рёбра, так быстро и хаотично, словно внутри билась умирающая рыба, которая вдруг прорвавала полиэтиленовый пакет и отчаянно запрыгала.

– Чу-гэ… – его голос слегка дрогнул.

Гнев, подобно воде в ванне, из которой выдернули пробку, мгновенно вытек без остатка. Остался лишь плохо скрытый за маской спокойствия ужас.

Чу Цюбай по-прежнему сидел неподвижно, полузапрокинув лицо. Казалось, он не слышал его, а глаза всё так же оцепенело были прикованы к нему, но в них застыла такая мертвенность, будто он никогда и не жил.

Это выражение лица было настолько невыносимым, что Чу Цзянлай не смог больше стоять над ним. Он опустился на корточки, обхватил ладонями его ледяное лицо и с трудом выдавил:

– То, что я сейчас наговорил... это всё было сгоряча...

От страха Чу Цзянлай сжимал его лицо слишком сильно, почти не чувствуя пальцев, но с щёк текло так много слёз, что вытереть их было невозможно, и он всё равно чувствовал, как пальцы медленно намокают от влаги.

Взгляд Чу Цюбая затуманился. Он изо всех сил пытался слушать, но не слышал, да и не понимал. Он осознавал лишь то, что его в чем-то обвиняют, и очень хотел оправдаться, но в то же время ему казалось, что, наверное, так ему и надо.

 Небо в эту ночь казалось чернее, чем в год, когда ему исполнилось двадцать четыре. Оно было настолько тёмным, что даже звёзды погасли, будто рассвету было не суждено наступить. Луна спряталась за густыми мрачными тучами, подсматривая за самыми неприглядными тайнами мира людей.

Убеждения, которые не рушились, даже когда их пытались разбить вдребезги, теперь рассыпались в прах. Словно у ветхого дома выбили последнюю несущую стену: штукатурка с дрожью осыпалась, и всё, что составляло суть человеческой радости и печали, рухнуло с сокрушительной неотвратимостью вниз. Все идеалы были растоптаны, превратились в пыль и битый кирпич. Они осыпались слой за слоем, медленно распадаясь в такт затихающему сердцебиению Чу Цюбая.

Он машинально попытался подумать о чём-то хорошем, но в голову невольно пришло лицо Чу Цзянлая, и слёзы градом покатились вниз.

Казалось, отныне у него больше не осталось ничего радостного, о чем можно было бы подумать.

Автору есть что сказать:

Пришло время раскрыть карты. У некоторых из вас этот отрывок мог вызвать недоумение. По изначальной задумке все персонажи должны были ошибочно полагать, что оба Чу - кровные братья (хотя на самом деле это не так). Однако, чтобы текст соответствовал действующим в нашей стране правилам, мне пришлось всё основательно перекроить.

Хочу подчеркнуть: в этой версии истории всем и так известно, что Чу Цзянлай приемный сын, поэтому кровного родства между ними нет! [Развожу руками: „я сама невинность“]. Послушно следуем государственной политике!

Комментарии переводчиков:

Цзянлай, пропей магний, сходи к психологу и займись медитацией, пора немного возвращать баланс адекватности и спокойствия в свою жизнь…..давайте запишем им видеоурок как разговаривать друг с другом?

– jooyanny

разрешить все недопонимания довольно просто.. просто поговорите лол, один считает, что тот его не любит, а использует. Второй думает, что тот его ненавидит просто так.. meh…. боюсь представить где была опубликована другая версия

– bilydugas

http://bllate.org/book/14293/1615765