Готовый перевод Huangli Shi / Мастер Календаря: Глава 79 — Чуси. Часть 7

— «Чуси истребляет зло»… или «Уничтожить Си, истребить зло»?..

Сяо Наньчжу уже и сам потерял счёт, сколько раз разворачивал эту картину, но, зная её как свои пять пальцев, он по-прежнему понятия не имел, как она оказалась в подземном дворце вместе с сокровищами рода Цзи.

За спиной божества в алых, точно языки пламени, одеяниях сгрудились бесчисленные люди, руки и лицо окружённого наваждениями и демонами прекрасного духа обагряла кровь. Чуси всегда представлялся мастеру календаря защитником, что, не щадя себя, грудью закрывает страдающий от бедствий простой народ. Но теперь, когда Сяо Наньчжу, прищурившись, опустил кончик пальца на исполненную ужаса и крови картину, он понял, что, глядя на неё со своей субъективной точки зрения, попросту закрывал глаза на некие странные и даже пугающие детали.

Например, что ощерившие клыки и выпустившие когти злые духи нацелились отнюдь не на Чуси, а тот протягивает к ним выглядывающую из багряного рукава окровавленную бледную руку в странном жесте. Если присмотреться, на лицах собравшихся под грозным небом людей застыли не страдание и страх, а, скорее, смесь отвращения и ненависти; на кого же они направлены? Одолеваемый дурным предчувствием Сяо Наньчжу перевёл взгляд на надпись — и наконец-то понял, что упускал всё это время.

Мастер календаря всегда видел в Чуси грозу наваждений и заступника людей, а потому трактовал надпись на картине как «Чуси истребляет зло». Но если разбить иероглифы его имени, выйдет совсем иное. Внезапно прозрев, Сяо Наньчжу вспомнил о том, что открылось ему, когда они с Цзи Цзаем заканчивали перевод «Канона календаря».

Степень достоверности историй, изложенных в последнем разделе книги, вызывала у Сяо Наньчжу большие сомнения, поскольку те были написаны ещё во времена Хуан-ди и Пэн-цзу. Но Цзи Цзая интересовало решительно всё, что связано с прародителями, поэтому, когда ему было нечем заняться, он заодно перевёл и их — отсюда Сяо Наньчжу узнал предание о старейшем духе календаря.

Первой версией календаря, созданной Хуан-ди, стала книга, содержащая записи по круговороту инь и ян, восьми триграммам и пяти элементам, причём её действенность была весьма ограниченной. Однажды Сюаньюань встретил шамана, который рисовал человеческие фигуры на холсте и шкурах, чтобы преподнести в жертву богам. И тогда в голову Хуан-ди пришла замечательная идея. Сюаньюань с самого рождения в совершенстве владел кистью, и ему было по силам отразить красоту всего, что ни есть под небом. Как только он вывел на льняной ткани очертания человека, они озарились золотистым сиянием, и на свет явился прекрасный дух, ясный, будто солнце.

Название этого дня в календаре дало новорождённому духу имя — Си. Хуан-ди облачил его в одежды, сотканные из нитей шелкопряда, и накидку, сплетённую из перьев божественной птицы [1], и даровал ему всё, о чём можно только мечтать. Этот дух был столь совершенным и могущественным, что древние племена поклонялись ему как богу и подносили жертвы, угощая лучшими яствами. Но однажды разум Си захватили наваждения, обратив духа календаря в свирепого кровожадного монстра, и Хуан-ди был вынужден собственноручно его уничтожить.

[1] Здесь используется противопоставление материалов: шёлк как продукт человеческого труда и перья птицы как символ дара неба, поэтому шёлковый халат ассоциируется с одеянием чиновника, а одежда из перьев — с украшенными перьями (журавля, фазана или павлина) одеяниями шаманов или даосских мастеров, символизирующими их связь с духами и бессмертием. Той же цели служат такие атрибуты, как веера из перьев.

Подробнее см. примечание в конце главы.

Раньше Сяо Наньчжу не придал бы этой легенде особого значения, однако, своими глазами увидев возрождение Шансы, теперь он знал, что, когда духи календаря умирают, из них появляются новые духи. Но что куда важнее, имя первого духа календаря было напрямую связано со свитком, который сейчас держал Сяо Наньчжу…

— Мастер… что с вами? — в недоумении воззрилась на него Гуюй, и на её прелестном лице отразилась растерянность. Она сразу заметила перемену в настроении Сяо Наньчжу: только что тот добродушно подшучивал над ней, и вдруг ни с того ни с сего помрачнел.

Пребывая в состоянии глубокой задумчивости, Сяо Наньчжу медленно свернул свиток и убрал на полку.

— Ничего, — тихо ответил Сяо Наньчжу. Горло отчего-то сдавило, но он попытался придать лицу невозмутимое выражение. — Если хочешь, возьми и почитай сама. Будут вопросы — задавай.

Гуюй явно собиралась что-то сказать, но ей оставалось лишь кивнуть и, забрав его записи, покорно вернуться в календарь. Мелькнула вспышка золотистого света — и Сяо Наньчжу остался перед этажеркой в полном одиночестве. Спустя какое-то время он вновь достал свиток и развернул, надолго застыв над ним в молчании. Пальцы с такой силой сжимали бумагу, что костяшки побелели. Сердце затопила беспричинная тревога.

Прежде Сяо Наньчжу редко доводилось испытывать подобное, но, если дело касалось Чуси, он мигом терял самообладание. Стоило ему вспомнить, как дух календаря уверял, что ничего не знает об этой картине, в груди похолодело.

— Чуси… Чуси… — Но, сколько бы он ни повторял его имя, тот не отзывался.

Сяо Наньчжу понимал, что, будь всё в порядке, Чуси давно бы вышел, однако сегодня того явно не было дома. Он вновь позвал, возвысив голос:

— Ханьши!

Сяо Наньчжу был убеждён, что любой из подчинённых тут же откликнется на его зов, и не ошибся: в тот же миг перед ним явился беловолосый дух в чёрных одеждах. Он явно вышел в спешке, не ожидая, что его призовут в такое время.

При виде нечитаемого выражения лица мастера в душе Ханьши зашевелилось нехорошее предчувствие.

— Где Чуси? — потребовал ответа Сяо Наньчжу, не сводя с него пристального взгляда. Опешивший от его непривычной резкости Ханьши колебался, не желая нарушать данное Чуси обещание. Но по тону мастера он понял, что дело плохо, и всё-таки решился сказать правду:

— Позавчера ночью мы с ним ходили к мосту Биньцзян, где вы истребили мать-змею. Похоже, оттуда выходят полчища наваждений, а мы до сих пор не знаем, в чём причина. Поначалу с Чуси всё было в порядке, но едва он ступил в гнилые чёрные воды реки, как его разум захватили наваждения, и с ним стало твориться что-то странное… Мастер, он просил нас ничего вам не говорить, сказал, что сам разберётся, поэтому…

— Он и сейчас ими одержим? — Сяо Наньчжу бессознательно понизил голос. Поначалу он продолжал думать о картине, но стоило ему услышать последнюю фразу Ханьши, как все прочие мысли вылетели из головы.

В памяти Ханьши тут же встали слова Чуси, что ничего не вызывает у Сяо Наньчжу большего отвращения, чем такое его состояние. Не желая становиться причиной разлада между ними, он поджал губы и быстро пояснил:

— Тогда Чуси удалось совладать с наваждениями, так что никаких проблем они не доставили. Вы же знаете, такое с ним случается, не думаю, что это что-то серьёзное…

Видя, что лицо Сяо Наньчжу с каждым словом всё мрачнее, Ханьши осёкся, искренне не понимая, чем вызвал гнев мастера. Внезапно Сяо Наньчжу рявкнул, обращаясь к висящему на стене календарю:

— А-Нянь! А ну, вылазь!

***

Ночь была тиха, как недвижная гладь реки, над которой в дымке тумана возвышался облачённый в красное дух календаря.

Он пришёл один — рядом с ним не было даже верного а-Няня. Нестерпимая мука то и дело пронзала сердце, тесня грудь мучительными приливами.

Ничто было не в силах исцелить Чуси от этого недуга, и, хоть пробирающая до костей боль терзала его тысячелетиями, он так и не смог к ней привыкнуть, а единственного, кто способен утолить её хотя бы ненадолго, ему сейчас нельзя было видеть.

— Мастер… — поневоле вырвалось у понурившегося Чуси, и по онемевшему от горечи языку разлилась неизъяснимая сладость, а уголки губ сами собой поползли вверх. Во мраке ночи он вскинул искажённое страданием, но от этого не менее прекрасное лицо.

— Выходи. — Ледяной тон прозвучал устрашающе даже для извечно угрюмого Чуси.

Он стоял на железном каркасе моста, вглядываясь в далёкие смоляные воды реки, и ему было всё равно, что за чудовище оттуда явится и сможет ли он справиться с ним в одиночку. Из-за этой несгибаемой решимости ни Ханьши, ни Цинмин, ни прочие духи не осмеливались прекословить ему или вызвать его недовольство. И теперь одержимый наваждениями Чуси, непохожий на себя прежнего, в одиночестве вернулся на реку Биньцзян, что пробудила его худшие кошмары. Когда он вместе с Ханьши проводил разведку на берегу реки, то, что привиделось ему в помрачении рассудка, возможно, не было обычными галлюцинациями.

— Неужто наконец-то пришёл, чтобы встретиться со мной? Боишься, что другие проведают о твоём секрете, не так ли?..

Река едва проглядывала сквозь густой туман. Ранее спокойная, она вдруг вскипела, так что Чуси ничего не мог разобрать в её водах. Впервые столкнувшись с подобной ситуацией, он держался настороже. Внезапно чёрная зловонная поверхность застыла, будто зеркало, отражая странные сцены, которые почти изгладились из его памяти.

— Они все винят меня, говорят, что всё это моя ошибка… Всё из-за меня… Это правда?..

Румянец щёк сменился кровавыми слезами, уголки глаз худого юноши в красных одеяниях рдели, словно лепестки цветов, орошённые щедрым дождём. Он крепко обхватил себя за плечи, силясь удержать рвущийся наружу безумный смех, сотрясающий замёрзшее тело. В конце концов юноша стиснул пальцы в кулаки, и бледное как полотно лицо исказила усмешка, обнажившая ряд белых зубов со следами крови.

— Меня зовут Си. Весь род Сюаньюаня требует уничтожить Си, истребить зло. Уничтожить несущего беды Си, истребить злобного демона. Тогда я сам истреблю всех его хуася до последнего, чтобы они не могли убить меня снова… Я ведь хорошо придумал?

Примечания переводчиков:

[1] Здесь используется противопоставление материалов: шёлк как продукт человеческого труда и перья птицы как символ дара неба, поэтому шёлковый халат ассоциируется с одеянием чиновника, а одежда из перьев — с украшенными перьями (журавля, фазана или павлина) одеяниями шаманов или даосских мастеров, символизирующими их связь с духами и бессмертием. Той же цели служат такие атрибуты, как веера из перьев. В 79-й главе романа У Чэнъэня «Путешествие на Запад» в таком одеянии появляется старец-даос, в обличье которого скрывается белый олень-оборотень: «И от рясы сверкающей/ Из журавлиного пуха/ запах сливы цветущей/ Несётся за ним по пути» (пер. Всеволода Колоколова). В парадные одеяния императора – драконий халат 龙袍 [lóngpáo] могли вплетать перья зимородка для создания переливающегося оптического эффекта.

http://bllate.org/book/13983/4962945