Готовый перевод Huangli Shi / Мастер Календаря: Глава 56 — Цинмин. Часть 3

Как только Сяо Наньчжу закрыл за собой дверь, Цинмин немедленно отшвырнул тряпку для протирания пыли.

Из-за маниакальной тяги к чистоте он волком глядел на мастера календаря, который скинул на него всю работу по дому.

Однако при воспоминании о полном презрения взгляде, которым наградил его этот человек перед уходом, Цинмин преисполнился желания доказать, что тот неправ. Стиснув зубы, он поднял упавшую в ванной швабру и с недовольным видом принялся возить ей по полу гостиной. Поскольку дух календаря делал это впервые в жизни, грязная вода тут же забрызгала девственно-белый подол его одежд, а споласкивая швабру, он умудрился опрокинуть ведро.

— Это… это в самом деле никуда не годится! — растеряв остатки терпения, выругался Цинмин.

В этот момент дух календаря являл собой жалкое зрелище [1], а ведь обычно он относился к своему внешнему виду с крайней щепетильностью. Как-никак, с самого рождения он занимал среди других духов особое положение, хоть поначалу люди не уделяли ему внимания. В конце концов, лишь благодаря неустанным усилиям, он достиг нынешнего статуса — единственного и неповторимого Цинмин-цзюня.

[1] Жалкое зрелище — в оригинале 狼狈 (lángbèi) — обр. в знач. «жалкий», «несчастный», «оказавшийся в затруднительном или неловком положении», сокращённое от чэнъюя 狼狈不堪 (láng bèi bù kān) — в букв. пер. с кит. — «лан и бэй в затруднении», где бэй 狈 (bèi) — похожий на волка мифический зверь с короткими передними лапами, который может передвигаться, только опираясь ими о волка, но при этом очень умный, благодаря чему в их тандеме бэй отвечает за интеллект, а волк — за силу. Но если тандем разрушается, то бэй беспомощен, а волк лишается своего мозгового центра.

Поскольку прежде все уступали ему, да и он весьма трепетно оберегал чувство собственного достоинства, от подобного отношения со стороны Сяо Наньчжу у Цинмина на душе стало на редкость скверно. Однако, если уж доискиваться до истинной причины, он испытывал такую сильную неприязнь к Сяо Наньчжу не столько потому, что тот не выказывал к нему уважения, как другие мастера календаря, сколько из-за того, что всякий раз, когда этот мужчина с непроницаемым лицом раздражённо отчитывал его, он напоминал некоего духа остывшей рисовой каши, мысли о котором никак не желали оставить его в покое.

Этот самый дух был в ответе за соседний с Цинмином день, и, сколько бы тот ни обзывал его «остывшей кашей» [2], никогда не отвечал на оскорбления. Злосчастная природа их отношений крылась в том, что с периода Вёсен и осеней они были вынуждены долго делить один день.

[2] Остывшая каша — в оригинале 吃冷饭节 (chī lěng fàn jié) — букв. «день поедания остывшей каши (или холодной еды)» — отсылка к Ханьши, Дню холодной пищи.

Праздник Ханьши зародился во времена, когда люди поклонялись огню. В первобытном обществе жизнь человека была от него неотделима, и это отражено во множестве мифов и легенд: в китайской мифологии есть бог огня Чжужун [3], в греческой — Прометей, похитивший огонь для людей. Он дарит тепло и отпугивает диких животных, но также может породить великие бедствия, потому люди и нуждаются в огне, и в то же время страшатся его. Это послужило причиной того, что люди древности поклонялись огню как божеству и приносили ему жертвы. Почитая огонь, они на один день в году гасили его во всех очагах, а затем возжигали снова — это называлось «обновлением огня».

[3] Чжужун 祝融 (Zhùróng) — бог огня, мифический повелитель юга, его цвет — красный, тотемное животное — птица чжуцюэ, сезон — лето. Также считался чиновником огня при дворе императора Янь-ди.

В этот день в различных племенах устраивались грандиозные жертвоприношения, в частности, сожжение символов бога земледелия Цзи, именуемых «человеческой жертвой». Впоследствии эти традиции преобразовались в Цзиньхоцзе — День запрета разведения огня. Впрочем, вскоре он стал Праздником холодной пищи — Ханьши. В исторических записях самые первые упоминания о Ханьши связывают с классическим сюжетом о Цзе Цзытуе — знаменитом сподвижнике правителя царства Цзинь, существовавшего в период Вёсен и осеней.

Согласно легенде, когда цзиньский Вэнь-гун бедствовал в изгнании, Цзе Цзытуй вырезал кусок собственной плоти, чтобы тот мог утолить голод. Позже Вэнь-гун, вернувшись на родину, стал правителем и пожаловал земельные наделы всем своим последователям, но забыл о Цзе Цзытуе. Тот же не желал кичиться достижениями и добиваться милости правителя, потому вместе со старой матерью поселился в уединении на горе Мяньшань. Вспомнив о верном стороннике, Вэнь-гун лично явился на гору, чтобы позвать его ко двору, однако Цзе Цзытуй не пожелал принять должность, скрываясь в горах. Тогда Вэнь-гун велел поджечь гору, чтобы выманить Цзе Цзытуя, но в результате тот сгорел под большим деревом, обнимая мать. При виде этого Вэнь-гун раскаялся в содеянном и в память о своём благородном последователе издал указ, что в день его смерти никому не дозволяется разводить огонь, чтобы готовить еду — потому он и был назван Праздником холодной пищи.

Гибель Цзе Цзытуя и его матушки дала Ханьши жизнь, высокий статус был пожалован ему самим правителем, поэтому он всегда выделялся на фоне прочих праздников. Поскольку день Ханьши не был расцвечен огнями фейерверков, он вечно казался отчуждённым и холодным. В то время как все остальные обладали чёрными волосами, Ханьши появился на свет беловолосым, и это лишь усугубляло атмосферу загадочности и отстранённости, окутывающую этого могущественного духа, и отпугивало от него людей. И вот, когда обычаи и традиции, связанные с Ханьши, постепенно обрели форму, он вдруг обнаружил, что на следующий после него день… родился ещё один дух праздника.

Нежные черты лица, безукоризненно чистые белые одежды и волосы, стянутые лентой цвета цин; даже его имя звучало приятно для уха — Цинмин. Впервые увидев, Ханьши подумал, что этот ребёнок очень занятный, и в обычно бесстрастном взгляде заплясали искорки. Маленький беспомощный дух, который мог исчезнуть в любой момент, при виде Ханьши внезапно понял, что перед ним предстало настоящее божество.

Если подумать, первые несколько сотен лет они прожили душа в душу, ведь тогда Цинмин был не более чем второстепенным праздником, порождённым традициями Ханьши. Не говоря уже о том, чтобы считать его полноценным праздником, многие люди даже не ведали, что помимо Ханьши есть ещё и Цинмин. Как-никак, Ханьши существовал на протяжении более двух тысяч лет, и некогда считался величайшим днём жертвоприношений, а также имел для китайцев особое значение, поскольку стал единственным праздником, в названии которого нашли отражение кулинарные традиции. Из-за того, что Цинмин и Ханьши были близкими соседями, люди долго отмечали их вместе, и эта обида вонзилась в сердце Цинмина подобно шипу — сколько бы ни минуло лет, она по-прежнему не давала ему покоя.

С десяти до ста, а затем до тысячи лет он следовал за Ханьши, словно простодушное дитя, и за эти годы вдосталь хлебнул унижений и пренебрежения с его стороны. Блистательный Ханьши-цзюнь вечно парил в своих заоблачных вершинах, не считая нужным удостоить младшего духа хотя бы взглядом. Как бы Цинмин ни старался добиться внимания Ханьши, отношение того было неизменно бесстрастным: ни тёплым, ни холодным. Казалось бы, давно ли он предавался пустым мечтаниям когда-нибудь стать сильнее Ханьши, но вот пролетели года, и теперь никто не смеет усомниться в статусе Цинмина как важного праздника, а Ханьши обратился в полузабытую традицию. И всё же, когда утративший своё извечное изящество мужчина в истрёпанных и выцветших, подобно бесцветным волосам, одеждах, склонившись над ним, уставил на него равнодушный взгляд, у Цинмина возникло чувство… что Ханьши и до этого нет никакого дела.

Казалось, его ничуть не волновало ни то, что Цинмин занял его место, ни нынешний статус, и он так навечно и останется столь же высокомерным и недосягаемым — а значит, даже превзойдя его во всём, Цинмину не дано познать удовлетворения. Дошло до того, что он позабыл, к чему изначально стремился, думая лишь о том, как бы заставить это заносчивое божество наконец признать поражение и явить слабость — но Ханьши-цзюнь упорно продолжал игнорировать само его существование: как бы ни изводил его Цинмин своими ребяческими выходками, он ни разу и бровью не повёл.

Духа календаря, который только что препирался с мастером и швырялся вещами, внезапно охватило необъяснимое чувство одиночества. В опустевшей квартире лишь наваждения, привлечённые Тайсуем, подглядывали за ним из углов. Заметив их, оставленный на страже Цинмин вскинул швабру и принялся без разбора уничтожать этих невесть откуда взявшихся тварей. Затем, сунув её в валяющееся на полу ведро, он вытер глаза рукавом и опустился на диван.

Сегодня, заступая на смену, Цинмин уже пребывал в дурном расположении духа, и всё же в другое время не стал бы срываться на мастере календаря без всякой на то причины. Возможно, всё дело было в том, что накануне вечером он опять виделся с Ханьши, и это изрядно подпортило ему настроение, поэтому, выйдя на работу, он не смог сдержать раздражения. Стоило Цинмину вспомнить вид этой «остывшей каши», как он невольно заскрежетал зубами и разразился бранью, потирая покрасневший нос.

Здоровье Ханьши теперь не чета прежнему, и пусть его ровесник Хуачжао выглядит немногим лучше, поскольку Цинмин собственными глазами наблюдал за ним от дней его славы до нынешнего забвения, он яснее любого другого понимал, насколько плохо обстоит дело. Когда-то все его чаяния были устремлены на то, чтобы затмить Ханьши, но после того, как он добился своего, его не оставляло чувство, будто в этом есть что-то неправильное — быть может, потому что, желая превзойти Ханьши, он вовсе не хотел, чтобы тот зачах и умер. При одном воспоминании о том, как вчера выглядел Ханьши — словно стоит на краю могилы — Цинмин побледнел от беспокойства.

— Если плохо себе чувствуешь, так не выходи на работу. На что, по-твоему, ты сейчас способен? Только мешаться будешь… — сдвинул брови Цинмин при виде того, как беловолосый мужчина в чёрных одеяниях заходится надрывным кашлем. Не обращая на него внимания, Ханьши отпил свой остывший чай. Цинмин нахмурился ещё сильнее, будто желая напомнить ему, что тёплое питьё куда полезнее. Разумеется, проживя бок о бок с ним на страницах старого календаря многие века, он прекрасно понимал, что, будучи Праздником холодной пищи, Цинмин привык есть и пить холодное, вот только слова, продиктованные самыми добрыми намерениями, достигнув кончика языка, отчего-то преобразились в ядовитую насмешку. Цинмин тут же пожалел об этом, но сказанного не воротишь, да и у Ханьши вид был такой, будто он вновь пропустил всё мимо ушей. Но какое-то время спустя он схватил Цинмина за ладонь исхудавшей кистью.

 — Цинмин, а если я однажды умру, ты будешь по мне горевать?

В запавших глазах почти угас свет, голос шелестел еле слышно — но, тем не менее, каждое слово прозвучало ясно и чётко. Цинмин остолбенел — он никак не мог понять, почему Ханьши вдруг сказал ему такое. Горевать надлежит родным умерших людей, а ему это вовсе не пристало; да и отношения между ними никогда нельзя было назвать близкими. Видя, что он не знает, что ответить, Ханьши разочарованно вздохнул — казалось, его сердце вмиг остыло, словно чашка чая перед ним. Отведя взгляд, он пробормотал себе под нос:

— Чуси был прав, спустя сотни лет… ты так и не повзрослел.

http://bllate.org/book/13983/1229485