Готовый перевод Sahan / Сахан: Глава 1. Меньше, чем пылинка

— Тогда я разъясню вам пункты о гарантиях вашего дальнейшего существования и правилах предосторожности.

В центре квадратной комнаты стоял маленький стол. Он был пуст, и вокруг было так же уныло. Всё, что здесь было — два стула: один для мужчины, чьё лицо было трудно разглядеть, так как он сидел спиной к окну, в которое лился солнечный свет, и один для меня, который смотрел прямо на это окно и из-за этого не мог нормально открыть глаза.

— Как вам известно, спасательное судно, на которое три месяца назад поднялся господин Юн Сахан, было создано через три года после момента крушения. А согласно данным, оставшимся в багги*, к которому пристыковалось спасательное судно, день, когда господин Юн Сахан и господин Филип Доснер потерпели бедствие, был на 11 месяцев и 27 дней раньше момента спасения. Всё верно?

*Прим. пер.: Багги (англ. buggy) в данном контекста - это небольшой космический модуль или капсула, что-то вроде спасательной шлюпки или вспомогательного транспортного средства для экипажа.

Я кивнул, словно стряхивая с век остаточные изображения света. Мужчина издал неопределённое мычание «хм», давая понять, что принял мой ответ, и перешёл к следующему вопросу.

— Господин Юн Сахан, когда именно вы, будучи государственным служащим 9-го разряда в Сеуле, столице Южной Кореи, получили назначение в отдел контроля доступа Лунной обсерватории Доснера?

Я чуть не рассмеялся. Он всё ещё не верил результатам психиатрической экспертизы, которую я проходил последние два месяца. Я понимал его позицию. Мне не нужно было прилагать особых усилий, чтобы скрыть свою кривую усмешку. Из-за беспощадного солнечного света мои брови и так были нахмурены.

— Год назад. Согласно данным, записанным в багги.

— Вы понимаете, что означает тот факт, что спасательное судно, на которое вы поднялись, было создано три года спустя?

Я тихо вздохнул. Скажу честно. До самого этого момента я подозревал, не является ли всё это масштабным событием или скрытой камерой от американской телерадиокомпании, приветствующей счастливчиков, благополучно вернувшихся после аварии в космосе — то есть меня и Филипа. Ладно я, но Филип — младший сын в семье Доснер. Драгоценный наследник той самой семьи магнатов-судостроителей Доснер, которые первыми на Земле получили права на строительство лунной обсерватории.

Однако, когда мои глаза, наконец, привыкли к неравномерному освещению в комнате, и я смог отчётливо разглядеть лицо мужчины, мне пришлось признать это. Отчётливый шрам, покрывающий половину лица мужчины. Он был точно такой же формы, как след от ожога на лице маленького племянника из семейного альбома, который когда-то показывал мне Филип. Для скрытой камеры не нужны были бы такие душераздирающие детали. Способов было бы предостаточно и попроще.

— ...Выходит, я дрейфовал год.

Мой собственный голос всё ещё казался мне чужим. Воздух Земли был всё ещё тяжёлым. После возвращения я целый месяц не мог встать с постели.

— Первому сигналу бедствия, посланному из багги, потребовалось три года, чтобы достичь Земли... А с того момента, как сверхскоростное спасательное судно, недавно разработанное, было запущено с американской базы Доснер, поймавшей сигнал, прошло уже семь лет.

Мужчина никак не отреагировал. Он лишь прищурил глаза, совсем не похожие на глаза его дяди, и плотно сжал губы, которые выглядели старше, чем у его дяди.

— В итоге, когда мы с Филипом вернулись на Землю, с момента крушения корабля прошло в общей сложности 11 лет, точнее — 10 лет 10 месяцев и 21 день.

По объяснениям исследователя, наш багги всё это время кружил вокруг какого-то огромного гравитационного поля. К счастью, благодаря этому мы не улетели от Земли дальше, но несчастье было в том, что из-за этого время внутри багги текло чудовищно медленно.

— Я так и понял.

— Хорошо.

Коротко ответив, мужчина положил на стол документы, которые держал в правой руке. Затем он сложил руки в замок и поправил позу.

— То, что в том багги находились вы, для нас было за пределами предполагаемых сценариев.

— ...

— Потому что багги всё-таки был предназначен только для семьи Доснер. Конечно, за то, что вы были рядом, не дав Филипу остаться одному в этом огромном космосе, я благодарен вам тысячу раз... Но, как вы знаете, нынешняя спасательная операция проводилась в строжайшей тайне. Вы, конечно, понимаете, что даже если об этом станет известно миру, для господина Юн Сахана ничего хорошего не будет.

«Доснер», направлявшийся к Лунной обсерватории Доснера, столкнулся с отделившимся от спутника дебрисом и потерял двигатели. Пассажиры по очереди садились в багги, предусмотренные на корабле, и, к неслыханной удаче, все были спасены. Кроме Филипа Доснера, наследника семьи Доснер, и меня, которому предстояло стать менеджером в обсерватории Доснера.

Чтобы запустить спасательный корабль, обладающий достаточной мощностью, чтобы вывести багги из уже сформировавшегося гравитационного поля, требуются буквально астрономические затраты. Как я слышал от Филипа, активы семьи Доснер уменьшились наполовину из-за одного только нашего спасательного судна.

— У господина Юн Сахана есть два варианта. Первый — полностью новая личность, новое место жительства, новая работа и пенсия, выплачиваемая до самой смерти. Второй — установленная компенсация и возвращение на родину.

От этих слов я даже довольно сильно удивился. Потому что не ожидал, что меня так просто отпустят. Я думал, меня либо насильно засунут в лунную обсерваторию, либо заточат в общежитии для разнорабочих в исследовательском центре Доснера. Мужчина кивнул, словно понимая моё замешательство.

— Конечно, второй вариант сопряжён с гораздо более сложными условиями, поэтому лично я рекомендую первый пункт. Филип уже мечтает о жизни в Нью-Йорке вместе с вами.

— ...Ха-ха.

— Для справки, в Америке четыре года назад было принято решение о конституционности однополых браков.

— Вы не производили впечатление человека с чувством юмора.

Я сказал это, чтобы немного разрядить обстановку, но мужчина не засмеялся. Просто в его холодных глазах, смотрящих на меня, словно было написано: «Ты всё ещё не понимаешь, что происходит?».

— Господин Юн Сахан совершенно не понимает ситуацию, в которой находится.

Мысль, которую я прочитал по его лицу, упала передо мной, переодетая в более культурные выражения.

— Господин Юн Сахан покинул Землю в 2008 году, а сейчас на Земле 2019 год.

— Да, я слышал это уже много раз, но...

— Вы родились в 1985 году в Сеуле. Вам было полных двадцать три года, когда вы потерпели крушение. В космосе вам исполнилось двадцать четыре, и вы вернулись на Землю. Это означает, что сейчас, в 2019 году, вы стали ровесником тех, кто родился в 1995 году.

Родился в 85-м, но ровесник родившихся в 95-м. Звучит как нелепая шутка старых ворчунов. Опустив голову, я вдруг вспомнил малыша.

— Вы не первый космонавт, испытавший на себе эффект замедления времени. В 2010 году был широко известен случай с замедлением времени примерно на три года. Тогда это стало большой сенсацией, вернувшийся космонавт появлялся на телешоу, писал автобиографию, вёл активную деятельность...

— ...

— Он покончил с собой через два года.

Я спросил только спустя долгое время.

— Почему?

Мужчина ответил, не мешкая.

— Думаю, по той же причине, по которой Филип хочет быть рядом с вами.

Филип — неплохой парень. Всё, что он говорит, ужасно бестактно, но все богачи такие. Если бы мы жили вместе, он бы и дышать за меня просил, но он с рождения был молодым господином, который ни разу в жизни сам шнурки не завязывал, так что ничего не поделаешь. Если исключить все эти средовые факторы, человеческая основа у него вполне себе ничего.

— Каково ваше решение?

Я откинулся на спинку стула. Мужчина явно хотел закончить разговор, а у меня всё ещё оставались вопросы. Взгляд, казалось, обжигал щёки. Я, протянув «ммм...», почесал висок и осторожно понизил голос.

— Послушайте, а...

Самая важная тема была упущена как-то слишком быстро и скомкано.

— Так сколько именно вы собираетесь дать компенсации?

***

Я несколько раз перепроверил, что единица выплаченной суммы — доллары, а не воны, и только тогда у меня вырвался горький смех. Зачем я столько лет убивался над проклятыми экзаменами на госслужащего? А, да, чтобы отправиться на Луну, но не долететь и потерпеть крушение.

***

Я провёл два дня в доме Филипа в Нью-Йорке. Книжный стенд я заметил случайно, когда уже шёл садиться на рейс Инчхон в аэропорту JFK. В углу стенда лежала автобиография Марка Сэнсона. Того самого астронавта, который потерял три года, слетав на Марс.

Марк в скафандре широко улыбался, глядя в объектив камеры. «Я потерял три года», — говорил он. Он взахлёб рассказывал на ток-шоу и в автобиографии, насколько это был удивительный опыт. А потом, в один прекрасный день, без каких-либо предзнаменований или предупреждений, проглотил горсть филлопона и покончил с собой.

Что происходит с тем, кто потерял время? Это знает только тот, кто через это прошёл. Люди из семьи Доснер, наверное, хотели любой ценой удержать меня при себе. Пока это не случилось с Филипом. Пока не потеряли Филипа.

Филип предлагал купить мне билет первым классом, но я отказался. Бизнес-класса было достаточно, и, главное, теперь я был богат. У меня было столько денег, что хватило бы безбедно жить до старости в Корее, и не было нужды влезать в лишние долги перед Филипом. Хотя все эти деньги я тоже получил от Доснера.

После взлёта, когда в салоне погасили свет, я достал книгу, купленную в аэропорту. Томик карманного формата страниц на сто восемьдесят от начала до конца был полон дурацкой ерунды. Мальчик, мечтавший полететь на Луну, проходит через бурный подростковый период, становится астронавтом, полон энтузиазма стать главным действующим лицом в терраформировании Марса, но попадает в гравитационное поле неизвестного происхождения, с трудом выбирается из него, обнаруживает, что топливо в двигателях кончилось, кое-как чинит сломавшуюся вспомогательную топливную систему, еле-еле возвращается на Землю — а на часах уже три года спустя.

Встреча с семьёй и друзьями после долгой разлуки не была проблемой. Он и раньше не мог видеться с ними каждый день. Конечно, он растерялся, когда его дочь, которая только-только начинала лепетать, спросила его ясным голосом: «Дяденька, вы кто?» — но решил, что с этим можно справиться.

На Земле у него уже была могила. Через два года после того, как пропала связь с его кораблём и базой (на самом деле связь просто шла чудовищно медленно), семья смирилась с его смертью. Поставили могилу, получили страховку, оформили пенсию. Жена на эти деньги растила ребёнка и жила с любовником.

Глаза защипало, и я закрыл книгу. Выключил лампочку для чтения и уставился в черноту за иллюминатором. Почему они говорят, что не знают причину самоубийства? Он же сам всё здесь подробнейшим образом описал.

Я так и уснул и увидел долгий сон. В мою комнату годичной, нет, одиннадцатилетней давности ураганом ворвался энергичный малыш.

«А ну-ка повтори. Куда это ты собрался?»

Малыш допрашивал меня с нахальным видом, словно имел на это полное право, словно задавал самый естественный в мире вопрос. Несоответствие его грозно приподнятых бровей и бегающего взгляда было таким забавным, что я невольно фыркнул. Тогда малыш, покраснев от унижения, набросился на меня.

«Я спрашиваю, куда ты собрался?! Ты, хён, с ума сошёл?»

«Ах, да ладно тебе. Ну и что такого? Люди за сотни миллионов такое путешествие оплачивают, а я лечу бесплатно, да ещё и зарплату буду получать».

«Если тебе так нравятся халявные путешествия, почему ты не поехал, когда я звал в Россию?! Я же говорил, наша семья едет на камчатского краба, давай быстрее к нам!»

«Это что, твои деньги? Язык бы прикусил… Отойди, я опаздываю».

Чем больше думаю, тем больше это кажется нелепым. Малыш родился в день моего рождения, когда мне исполнилось десять лет. Почему я это запомнил? Потому что моя мама срочно повезла в больницу соседскую тётушку, у которой начались схватки, и мой день рождения из-за этого накрылся медным тазом. Времена были не то, что сейчас, мобильников тогда не было, и мне пришлось высадить друзей за стол, на котором ничего не было, и пережить несколько часов, обливаясь потом.

А малышу было плевать на мои проблемы: он родился, издав здоровый и громкий крик. По округе разнёсся слух, что богатырь весом под четыре килограмма вышел как по маслу всего за пять часов схваток, и он стал всеобщим любимцем. Все повалили смотреть на малыша, и меня заодно потащили в соседний дом. Благодаря этому я запомнил его красное сморщенное лицо. И губы, раскрытые, как у птенца, хотя он ещё и глаза не открыл, и кривые стежки на распашонке.

«Господин Юн Сахан, теперь вы стали ровесником тех, кто родился в 1995 году на Земле».

Всплыло лицо мужчины, искажённое шрамом. Как ни крути, это какая-то дурацкая шутка.

«Луна? Это вообще как далеко?»

Это спросил меня тот самый четырнадцатилетний малыш, родившийся как раз в 95-м. Школьная форма на нём сидела кое-как, ни жилетки, ни галстука. Вопрос был неожиданным, и я на мгновение потерял дар речи. Никогда раньше не слышал, чтобы Луну называли «далёкой».

«Не далеко. На скоростном корабле — два дня. Раз в три месяца буду возвращаться…»

«Как это не далеко, если лететь два дня?!»

Глаза малыша, выкрикнувшего это, наполнились слезами. Малыш, всегда полный жизни, даже обиду выплёскивал без оглядки. Ну послушай, с космической точки зрения, два дня в один конец — это же как на порог выйти, разве нет?

«Не уезжай. Я сказал, не уезжай. Работай в Корее. Деньги нужны — я тебе свои карманные отдам».

«Ой, спасибо. Прям так и чувствую запах соплей, с удовольствием буду их тратить».

«Что ты там заработаешь, на своей девятой категории, и так копейки, сколько ты там ещё получишь, что сам вызвался ехать в такое далёкое и опасное место? Ты что, с ума сошёл?!»

«Тётя твоя так говорит? Но если ты будешь вот так прямо всё мне выкладывать, хён тоже расстраивается, знаешь ли…»

Вещей было немного. Несколько смен одежды да механические наручные часы. Всё равно электронику и предметы первой необходимости с Земли на Луну по соображениям безопасности было не провезти. Я уже застегнул молнию на бостонской сумке, набитой кое-как, когда малыш выскочил и загородил мне дверь в комнату.

«Я сказал, не уезжай… Если уедешь — я тебе… я тебе так просто этого не оставлю».

«Ух, как страшно».

«Я каждую ночь молиться буду! Чтобы твой корабль взорвался!»

«Понял, теперь отойди».

Я накрыл ладонью его макушку и отодвинул его, всё ещё сопящего, в сторону. Выше своих сверстников, но всё же просто школьник. Малыш, беспомощно отлетев в сторону, тут же вскочил, но на этом всё. Мой выход из комнаты, спуск по лестнице, открывание входной двери — ничто его уже не могло остановить.

Если подумать сейчас, может, он тогда плакал? Может, не смог выбежать за мной, потому что вытирал слёзы, которые хлынули от обиды на мою безжалостную спину? Прости. Но разве я мог знать, что всё так обернётся? Как и все мелкие клерки, сосланные в захолустье, я думал, что буду просто убивать время, фоткая туристов на память, и раз в три месяца наведываться на Землю.

«Чтобы твой корабль взорвался!»

В ушах внезапно зазвенел полный злобы голос, и я проснулся. Стюардесса протягивала тёплое влажное полотенце и объявляла о скорой посадке. Сжимая полотенце в обеих руках, я долго сидел, тупо хлопая глазами. Надо же. Кто бы мог подумать, что крупнейшая катастрофа, случившаяся через пять лет после запуска скоростных кораблей Доснера, произойдёт из-за боевого клича одного малыша, живущего в этой крошечной звёздочке, в этой ещё более пыльной стране, меньше, чем пылинка.

Помнит ли меня малыш? Для меня это был всего год назад, а для малыша — уже больше десяти лет. Я снова закрыл глаза и медленно сжал и разжал кулаки. Наверное, забыл. Может, даже само моё существование стёрлось из его памяти начисто.

Интересно, поставил ли мне кто-нибудь могилу? Положили ли в неё пустую урну и захоронили где-нибудь? Заявили ли о моей смерти? Кто получил страховку и пенсию? Я не боюсь последствий, с которыми не справился даже тот, кто потерял три года. У него было слишком много того, что он мог потерять вместе с этими тремя годами, а у меня — нет.

Мне просто было интересно про малыша. Про противного мелкого, который родился в день моего рождения и испортил мне праздник. Про милого соседского малыша, который выучил слово «хён» раньше, чем «папа», и ляпнул его при мне, из-за чего его отец проникся ко мне жуткой завистью и ревностью. Насколько же он вырос? Когда мы расставались, он был мне едва по грудь.

— ...

Представить, конечно, невозможно. Это и понятно: для меня это было всего лишь год назад.

***

Аэропорт Инчхон, если честно, казался просторнее космической станции. Сколько ни иди, стойка выдачи багажа всё не появлялась. Знал бы — попросил бы отвезти меня на тележке, но после каких-то десяти минут ходьбы ноги уже подкашивались. Личный врач Доснера говорил, что скорость моей реабилитации поразительно высокая, но это всё равно было лишь по сравнению с другими астронавтами. Филип, например, до сих пор не мог пройти и трёх шагов без инвалидного кресла.

Я шёл, пошатываясь, когда меня окликнули сотрудники карантинной службы. Они осмотрели меня с подозрительным видом и, кажется, отсутствие температуры вызвало у них ещё больше вопросов. Делать нечего, я достал из-за пазухи удостоверение личности с печатью Лунной обсерватории Доснера и показал им.

— Последствия космического полёта.

— А-а... Может, подвезти вас на тележке?

— Нет, спасибо. Кажется, я уже дошёл.

Вдалеке показалось табло с багажом. Я ухватился за чемодан, который уже стоял на ленте транспортера, прошёл таможню и наконец оказался на улице.

— ...

Так, а где мой дом? Я прожил в нём всю жизнь, но, как назло, не мог вспомнить. Если по-честному, в месте, где нет ни звука, и каждый день видишь одни и те же пейзажи, так и бывает. Забываешь даже самое привычное. Будто никогда и не знал.

Я так и сидел, тупо уставившись в одну точку, и только спустя долгое время меня осенил вопрос поумнее: а тот дом вообще ещё существует?

Наш дом был двухэтажным, построенным в семидесятых. Там я прожил с мамой двадцать лет, а после того, как она ушла, ещё пять. Мамы не стало, меня тоже не было — скорее всего, дядья по материнской линии обрадовались и быстро его прибрали к рукам и продали. Едва узнав, что я лечу на Луну, примчались дядя с тётей, старший брат матери, и несли какую-то околесицу про то, что, мол, не успокоятся, пока не оформят на себя опекунство.

Я, конечно, ничего не подписывал, но прошло-то десять лет — откуда мне знать, что там случилось? Я мучительно размышлял об этом, когда во внутреннем кармане что-то зашуршало. Я достал бумагу — ту самую, что показывал сотрудникам карантина. С чётко напечатанными моим именем, номером удостоверения личности, номером паспорта, корейским адресом и контактами.

Как добраться до дома, я не думал. Не нужно было ломать голову над расписанием автобусов-шаттлов и схемами метро. Я же богатый.

— Давненько вы в Корее не были, да?

Я задумчиво смотрел на пролетающие за окном пейзажи и вдруг встретился взглядом в зеркале заднего вида с дядечкой-водителем. Я смущённо улыбнулся и переспросил:

— Так заметно?

— А то! Я же сколько людей в аэропорту встречаю. Сколько лет не были-то?

— Э-э... ну... Около десяти.

— Ой, так вы в эмиграции были? Да?

Голос у него был такой уверенный, что не хотелось лить воду на его энтузиазм, и я кивнул. Дядечка, кажется, ещё больше воодушевился и повысил голос:

— И где же были? Чем занимались?

— Да так... Ничего особенного.

— Да как же не особенного! В таком-то возрасте поехать за границу, сколько трудов. Вот моя дочка на скрипке играет. Сейчас в Германии учится, такая маленькая, а так тяжело...

Ага, понятно. Зачин для рассказа о дочке. Я беззвучно усмехнулся. Действительно, много ли людей спрашивают потому, что им правда интересна чужая жизнь? Обычно это просто формальность, чтобы начать говорить о себе.

— ...Говорят, на этом конкурсе азиатский ребёнок впервые поднялся до второго места.

И снова, куда же без него, всплыл этот малыш. Когда малыш только начинал говорить, я был уже в средней школе. Мне хотелось тусоваться с друзьями, а не нянчиться с соседским ребёнком. Но малыш, которому это было неведомо, ходил за мной хвостом. Иногда, когда я возвращался поздно из компьютерного клуба, он выбегал на звук открывающейся калитки и вопил:

«Почему ты вечно приходишь так поздно?!»

Что значит «вечно»? Кто он такой, чтобы указывать мне, когда приходить? Я в недоумении смотрел сверху вниз на этого кроху, едва достающего мне до колена, и тут же выбегала его мама и ругала его:

«Чхон Хигон! Опять грубишь старшему!»

Хорошая была женщина. На каждый наш с малышом день рождения она обязательно пекла для меня отдельный кусочек торта и приносила. По сравнению с тортами из кондитерской, которые покупала мама, он был неказистым, но таким сладким, что сводило язык, и мягким, воздушным.

«Сахан-а, ты ужинал? А мы ещё не ужинали, заходи, поешь с нами».

В доме, где есть ребёнок, не может быть такого, чтобы к девяти вечера не поужинали. Поэтому я всегда улыбался и качал головой.

«Я ел с друзьями».

И тут же вклинивался малыш:

«А что ты ел?»

Ну что я мог сказать? Сосиску в тесте или лапшу быстрого приготовления. Не мог же я такое сказать при его маме. Когда я замолкал, малыш смешно хмурил свои хорошенькие бровки.

«Почему ты только мне не отвечаешь?!»

Потому что ты всегда спрашиваешь то, на что нельзя просто так отмахнуться.

«Почему поздно пришёл? Что ты ел на ужин? Почему не ешь с нами?»

Если я тебе совру, мне правда будет стыдно.

— Господин, мы на месте?

Голос дядечки-водителя неожиданно ворвался в мои мысли, когда я был уже глубоко в воспоминаниях. Я так не ожидал, что мы уже почти приехали, что даже вздрогнул. Хлопая глазами, я завертел головой, и водитель спросил снова:

— Не здесь? Я ехал ровно по адресу.

— Д-да, нет, наверное, здесь. Просто я давно не был, вот и не узнаю.

— Это ваш дом? Но тут же...

Голос водителя стих. Я и сам не знал, как реагировать. Вроде бы дом, но от него остались лишь какие-то жалкие остовы, и, кажется, это наши столбы...

— ...Может, сначала связаться с семьёй?

— Да, так и сделаю. Спасибо.

Я поспешно достал кошелёк. Стоимость такси оказалась не такой уж высокой, на удивление. А то я, признаться, боялся, что за одиннадцать лет инфляция могла с ума сойти.

Я вышел из такси, поставил чемодан и толкнул наполовину отвалившуюся калитку. И-и-и-ик, — раздался тот же самый режущий ухо скрип. Красный кирпичный дом за калиткой был в полуразрушенном состоянии, будто его бросили сносить на полпути. Если оставлять, так оставляй, если сносить, так сноси, зачем бросать в таком виде? Я почесал висок и осторожно шагнул внутрь. В любом случае, даже если бы его и не трогали, одиннадцать лет пустоты не прошли бы даром, но я никак не ожидал увидеть такое запустение. Мне стало не по себе.

Хотя ночевать мне есть где. Можно и в отель пойти. Я же богатый.

— И что теперь со всем этим делать?

Дом наполовину разрушен, калитка повалена, заросли по самую ограду — ну вылитый дом с привидениями. Я вышел наружу и осмотрелся: соседние дома были более или менее такими, как я их запомнил. Ну, может, чуть более старыми, но это уже неважно.

Но что мне делать с моим-то домом, превратившимся в руины? Надо было соглашаться, когда Филип предлагал найти юриста. Я же понятия не имею, куда в таком случае идти и кого искать.

Помучившись, я снова взялся за ручку чемодана. Сначала мне хотелось просто отдохнуть. Где тут ближайший бизнес-отель? Может, зайти в компьютерный клуб и поискать...

А где тут компьютерный клуб? Пробормотал я, сделал шаг и вдруг замер. Я стоял перед калиткой соседнего дома. За небесно-голубой калиткой виднелся старый, но ухоженный двухэтажный дом. Обычная семья: папа — офисный работник, мама — домохозяйка. В доме всегда было чисто, а в саду — ухоженно, каждый сезон там цвели разные цветы. Малыш вырос в этом доме, занимая две комнаты на втором этаже. Я видел, как постепенно увеличивалась его кровать.

Они всё ещё живут здесь. Я был уверен. Потому что сад выглядел точно так же, как я его запомнил.

И я чуть было не нажал на звонок.

«Вам не нужно скрывать сам факт крушения. Но не ждите, что окружающие легко поймут и примут вашу ситуацию».

Кажется, Марк Сэнсон был известен только в Америке, в Корее он не вызвал особого ажиотажа. И причина была до смешного банальна: время его возвращения в точности совпало с зимними Олимпийскими играми 2010 года в Ванкувере. Бедняга Марк Сэнсон.

Пожалев Марка, я вдруг придумал отличный план. Выйти на главную улицу, поймать такси и попросить отвезти меня в ближайший отель. Не может же быть, чтобы там не оказалось мест. Заселюсь куда-нибудь, помоюсь, поем, высплюсь, а потом буду думать. Сейчас я слишком устал.

Два переулка, и я выйду прямо на главную дорогу. Я развернулся, держась за ручку чемодана. И в тот же момент столкнулся взглядом с каким-то огромным типом.

— ...

Сердце чуть не выпрыгнуло от неожиданности, но я сумел сохранить спокойное лицо. Потому что, судя по всему, он был напуган в сто раз сильнее меня.

Роста он был чуть выше меня, но в теле — гораздо массивнее. Плечи — косая сажень, грудная клетка мощная, а руки и ноги длинные, так что в целом он казался стройным. Астронавтом ему не быть — с таким-то расположением сердца.

Я не из праздного любопытства рассматривал его. Просто, когда отводил взгляд от его лица, это было неизбежно. Изнутри поднималось какое-то тошнотворное предчувствие, голова готова была лопнуть. Его чёткие чёрные глаза, упрямые на вид губы — всё было до боли знакомо.

Да ну, не может быть.

Я насильно подавил сильное внутреннее чувство и вежливо кивнул. Здравствуйте, хорошая сегодня погода, правда? Но парень, не обращая на это внимания, просто сверлил меня этим безумно знакомым взглядом. Он стоял, застыв, без единой кровинки в лице, и был похож на голодную хищную птицу, не евшую дня три.

Да ну, не может быть. Так ведь не бывает, чтобы вот так, вдруг. Если честно, я до сих пор как-то не особо осознавал эти чёртовы десять лет. Аэропорт Инчхон почти не отличался от того, что я помнил, такси, конечно, было навороченное и навигатор удивительно подробный, но не более того. Цены вроде бы немного выросли, одежда на людях была не такой, как в моих воспоминаниях, но это было просто ощущение чужеродности, которое испытываешь, когда попадаешь в другую страну.

Перед лицом невыносимой реальности человеку свойственно сначала искать пути к бегству. Я спрятал неловкую улыбку, резко развернулся и пошёл прочь. Сначала сбежать. Помыться, поесть, выспаться, а потом уже думать. Я надеялся, что этот неизвестный тип, убийственно сложенный, но почему-то похожий на соседского малыша из моих воспоминаний, не погонится за мной. Но когда это в этом мире всё было по-моему? Я не успел сделать и пары шагов, как меня схватили за руку, и меня пронзила адская боль.

— Ай!

Я невольно вскрикнул, но рука, вцепившаяся мне в предплечье мёртвой хваткой, даже не дрогнула. Наоборот, другая рука потянулась и схватила меня за подбородок. Слышь, человек, я только что вернулся после года жизни в космическом корабле. Ещё три недели назад я без инвалидного кресла и шагу ступить не мог. Мои мышцы сейчас слабы, как у младенца, понимаешь?!

— Юн Сахан?

Разумеется, из-за чудовищной силы, сжимавшей мою челюсть, я не мог произнести ни слова в ответ. Всё, на что я был способен в знак протеста — это, сморщившись как можно сильнее, издавать сдавленные звуки сквозь стиснутые зубы.

— Ты Юн Сахан?

Само собой, парень и бровью не повёл. Оно и понятно. Если моя догадка верна, он с рождения был таким, что и не на такое способен.

— Отвечай, ты Юн Сахан или нет?!

Конец фразы, выкрикнутой со злостью, резко оборвался. Я с трудом встретился с ним взглядом. Его лицо, только что мертвенно-бледное, уже пылало алым цветом. Особенно красными были веки. Казалось, слёзы, переполнявшие глаза, вот-вот хлынут наружу.

— ...Сначала отпусти.

— Правда?... Это правда ты?

— ...

— Ты Юн... Юн Сахан? Серьёзно?

Вблизи смотреть — нос у него тоже отпад... А лицо у него и в детстве было идеальным. Когда мать брала его с собой, вечно к нему липли все кому не лень, и не было отбоя от визиток с предложениями стать моделью для детей... Наверное, поэтому малыш ко мне и привязался. Среди знакомых взрослых я был единственным, кто его не доставал.

— Отпусти, пожалуйста, мне больно.

Когда я простонал это, на его лице наконец отразилась растерянность. Но, судя по всему, он лишь ослабил хватку, но убирать руки не собирался. Я посмотрел снизу вверх на его нервно сведённые брови и заставил себя улыбнуться уголками губ. Расслабься, балда.

— Как ты?

— ...

— Как это вышло... Если объяснять, это долго... М-м...

— ...

— Но, знаешь, с ходу переходить на «ты» — это некрасиво. Как-никак, столько лет не виделись, мог бы и «хён» сказать...

— Спрашиваешь, как я? — спросил парень с отсутствующим видом. То есть сейчас он спрашивает, как я? — Человек, который, по слухам, умер, возвращается через одиннадцать лет, и первое, что он говорит... «Как ты?»

А, ну да, они же считали меня мёртвым. Не зная, что ответить, я отвёл взгляд. Я и сам не знал, как реагировать на такое. Ну в самом деле, где в этом мире найти человека, который спустя одиннадцать лет всё ещё помнил бы пропавшего соседского парня?

— ...Где ты был всё это время?

Парень приближался. От него пахло кондиционером для белья. Тот же самый запах, что и в моих воспоминаниях. Малыш всегда был чистым и ухоженным.

— Где... Где ты был и что делал...

Рука, обнявшая меня за плечи, была тяжёлой. Казалось, ещё немного, и она раздавит меня. Но я молча терпел, потому что вскоре почувствовал, как его лоб, уткнувшийся мне в плечо, намок от слёз.

— ...Ты был жив... Был жив, но как ты мог ни разу не связаться...

Вырывающиеся наружу обида и горечь были тяжелее, чем вес его тела.

Крошечный малыш, меньше пылинки. Меня всегда поражало, как в твоём не до конца выросшем, незрелом теле могут бурлить такие первозданные эмоции. Ты такой шумный, удивлялся я, и как это у тебя ни разу не пошла носом кровь? Я помню, как твоя мама рассмеялась, когда я пробормотал это как-то вслух.

Я поднял больную руку и погладил его по широкой спине. И только тогда понял. Вернее, осознал. Десять лет моей жизни действительно исчезли.

— Ты был жив... Сукин ты сын...

Наверное, всё то, что я должен был пережить, всё моё чувство утраты, всё это время было заперто внутри него.

http://bllate.org/book/13969/1579209