Готовый перевод Queen Rong / Супруг для глупого принца: Глава 18

Глава 18. Кабы очутился здесь летучий генерал...

Экипаж остановился у ворот поместья маркиза Динъюань. Кучер спешно подставил деревянную скамеечку, но Гу Чжао первым соскочил на землю и с подчёркнутым усердием подал руку Жун Цунцзиню, помогая тому спуститься.

Всего за несколько дней это вошло у него в привычку. Когда князь находился рядом, Би Тао оставалось лишь стоять в сторонке, забыв о своих прямых обязанностях.

— Подданный ваш и супруга его приветствуют князя Жуй и принцессу-консорт Жуй! — Всё семейство маркиза Динъюань высыпало к воротам встречать высоких гостей, а переступив порог зала Цзялэ, склонилось в глубоком, исполненном почтения поклоне.

Жун И, отпросившийся со службы ради такого случая, стоял чуть позади родителей и отвесил чиновный полупоклон.

Гу Чжао успел подхватить под локоть лишь самого маркиза и замахал руками:

— Что вы, что вы! Не подлежит вам предо мной спину гнуть!

— Мне же самому надлежит бить вам челом! — Князь по-детски наивно сложил перед грудью ладони в приветствии. Вдруг спохватился, сообразив, что перепутал руки, спешно накрыл правую кисть левой, смущённо улыбнулся и отвесил маркизу Динъюань земной, глубокий поклон. Он замер так на пару мгновений и лишь затем неторопливо выпрямился.

Маркиз Динъюань от неожиданности шагнул в сторону, избегая принимать поклон, и в смятении промолвил:

— Ваше Высочество, к чему это?! Нам ли принимать от вас подобную честь!

Гу Чжао промолчал. Лишь повернулся к госпоже маркизе и застыл перед ней в точно таком же низком поклоне. Бедная женщина окончательно растерялась и отступила на несколько шагов.

Досталась своя доля почтения и Жун И, стоявшему позади всех.

Даже во дворце, приветствуя саму Императрицу, Гу Чжао не проявлял подобной истовой чинности. Ведь он был урождённым принцем крови, и чести принять от него столь глубокий поклон удостаивались лишь Их Величества да августейшие предки в родовом храме Таймяо. Дому маркиза Динъюань и в страшном сне не могло присниться, чтобы принц гнул перед ними спину.

— Мне надлежит от всего сердца благодарить вас, маркиз, и вас, госпожа, за то, что отдали за меня Цунцзиня. Век вашей благодетели не забуду, — произнёс Гу Чжао, и улыбка слегка сошла с его губ. Он выпрямился и крепко сжал ладонь Жун Цунцзиня. В его тёмных, чистых глазах проскользнула искренняя, затаённая серьёзность: — Ведаю я, что слава обо мне идёт дурная, да и с господином Юем мне не равняться... Но присягаю: я буду беречь Цунцзиня и в жизни его не обижу.

Гу Чжао чеканил каждое слово медленно и старательно, будто выучил этот завет наизусть и проговорил про себя тысячу раз:

— Побожусь перед вами, маркиз и госпожа: иным браком я себя вовек не свяжу. Лишь Цунцзинь один будет моей супругой. И любить его буду пуще ока своего.

Отдав этот долг, о котором он, видно, помышлял уже давно, князь перевёл дух. На его лице снова расцвела прежняя, по-детски наивная и счастливая улыбка.

Он держал своего Цунцзиня за руку. Ныне имя их было вписано в династическую книгу Нефритового древа, они стали законными мужем и женой, и ни одна сила на свете не могла их разлучить.

Маркиз Динъюань ещё не успел молвить слова, как у его супруги покраснели глаза. Повернув голову, она незаметно смахнула слезу шёлковым платком.

Все её слёзы, казалось, вытекли за прошедшие месяцы, но на сей раз это были слёзы великого облегчения.

В дни до свадьбы она места себе не находила от тревоги, гадая, какова-то будет жизнь сына в княжеской резиденции и как станет относиться к нему слабоумный супруг. Но теперь, видя всё своими глазами, она сбросила с души тяжёлый камень.

Какая польза от умача да краснобая, коли у того в душе нет и капли любви к Цунцзиню? Этот же принц пусть и недалёкого ума, зато помыслами чист и без остатка отдаёт сыну своё обиженное природой сердце.

Если Цунцзинь проявит немного терпения и заботы, то прожить с князем Жуй в ладу да согласии будет совсем не сложно.

— Ваше Высочество изволит слишком высоко судить о нашем доме, — проговорил маркиз Динъюань, отдавая дань дворцовому этикету, хотя мысли его были далеки от протокола. — Мой недостойный сын, не отличающийся ни великим умом, ни знанием женских добродетелей, уже сыскал великое счастье, получив позволение прислуживать Вашему Высочеству. — Маркиз помедлил и с отцовской осторожностью прибавил: — Коли случится ему в чём-то оплошать, уповаю на вашу милость и снисхождение.

Нынешний Государь строго блюдёт величие августейшего дома. Подданные в речах своих обязаны нещадно принижать собственный род, именуя детей «недостойными отпрысками», а свой брак — «незаслуженной милостью». Лишь тогда повелитель оставался доволен. Маркиз Динъюань, трепеща за судьбу сына, сумел-таки ловко ввернуть в эту сухую формулу капли отцовской мольбы.

— Вот как, — протянул Гу Чжао. Голос его вмиг утратил прежнее тепло, а на лице проступило явное недовольство.

Кто это недостойный?! Его Цунцзинь — лучший на всём белом свете! И пусть ты родной отец, не смей возводить на него напраслину! Князь принял этикетные фигуры речи за чистую монету и, затаив на тестя детскую обиду, напрочь отказался продолжать с ним разговор.

Маркиз Динъюань, почувствовав неладное, в смятении перевёл взгляд на сына, прося о заступничестве.

Жун Цунцзинь слегка сжал пальцы Гу Чжао.

— Ваше Высочество совсем напугали моих родичей, — тихо молвил он.

Маркиз Динъюань даже опешил от такой дерзости: как можно проявлять подобную вольность с принцем крови?! А ну как тот прогневается, каково тогда придётся Цунцзиню?!

Однако тревоги отца оказались напрасными.

— Сам виноват, — легко признал свою вину Гу Чжао ради супруга и ещё раз слегка наклонил голову перед хозяевами дома: — Простите меня, маркиз и госпожа.

Маркиз, всё ещё не понимая характера зятя, не посмел шелохнуться и лишь принял этот полупоклон.

— И всё ещё «маркиз»? — Жун Цунцзинь лукаво бросил на него короткий, чуть укоризненный взгляд.

Этот мимолётный взмах ресниц отозвался в душе Гу Чжао лёгким касанием птичьего пера, отчего принцу показалось, будто он вот-вот взлетит от счастья.

— А как же мне кликать их? — вполголоса спросил он. Имени-отчества тестя он ведь не ведал!

— Вашему Высочеству надлежит звать их тестем да тёщей, — с улыбкой обучил его Цунцзинь.

— Цунцзинь!

— Цунцзинь-эр! — в один голос воскликнули поражённые маркиз и его супруга, пытаясь остановить сына.

Но Гу Чжао, будто не слыша их, чинно сложил руки перед маркизом:

— Тесть.

Затем повернулся к госпоже маркизе и склонился с не меньшим почтением:

— Тёща.

А уловив боковым зрением застывшего позади Жун И, принц, проявив недюжинную сообразительность, отвесил поклон и ему:

— Шурин.

Жун И замер в оцепенении.

Лишь спустя некоторое время Жун И взял себя в руки, вскинул сцепленные ладони и ответил на приветствие.

Сколько худых слов о простаке-принце успел он произнести за эти месяцы, сколько раз помышлял отослать брата подальше в Дяньнань! А ныне этот самый принц со всевозможным почтением зазывает его шурином. Воистину, пути судьбы неисследимы.

— Матушка, мы ведь ещё не обедали с дороги, — вмешался Жун Цунцзинь. — Давайте сядем за стол да поговорим по-семейному.

— А... Да-да, конечно! — Госпожа маркиза украдкой бросила взгляд на Гу Чжао. Видя, что тот светится от счастья и смотрит на Цунцзиня с нескрываемой нежностью, она окончательно успокоилась и поспешно кликнула служанку: — Хосян, вели на кухне подавать на стол!

Праздничный пир по случаю возвращения новобрачных устроили с великим изыском. За столом из ценного дерева, украшенным резными изображениями священных грибов линчжи и журавлей, стояла ширма из тёмного нефрита. На стенах покачивались свитки с пейзажной живописью, а на резном столе Басянь красовались изобильные угощения: горячий котёл «Подношение алой заре», суп «Яшмовый пояс», искусное «ложное рагу», хрустящая жареная рыба, фаршированные баклажаны и сочная кабанятина, обжаренная на углях. Нашлось место и затейливым закускам — вроде вымоченных в меду лепестков сливы. Желая выказать уважение зятю, маркиз лично откупорил кувшин с двадцатилетним вином «Благоухание яшмы».

Несколько слуг с почтительным трепетом замерли неподалёку, готовые прислужить.

Стоило наполнить чаши ало-золотистым хмелем, как Гу Чжао, отпив лишь один кубок, почувствовал лёгкое хмельное кружение. Он подпёр щеку кулаком и покачал головой, пытаясь разогнать хмель. Жун Цунцзинь тут же знак подал Би Тао убрать резную агатовую чашу и не позволил принцу подливать ещё:

— Батюшка, у Вашего Высочества хмельная жилка слаба, не стоит понукать его к чаше...

С этими словами он положил Гу Чжао на тарелку пару ломтиков жареного мяса и кусочек хрустящей рыбы, чтобы тот заел хмель просяной кашей. Маркиз, разумеется, спорить не стал. Стоило Гу Чжао попробовать мяса, как глаза его вспыхнули:

— Как вкусно! А как это готовят?

— Свежую кабанятину режут тонкими пластами, маринуют в соли, соевом соусе и пяти пряностях, а после жарят на раскалённом железе. Так мясо сохраняет весь сок и уходит лишняя дичина, — тихо объяснил Жун Цунцзинь.

— Отчего же в столице так не готовят? — подхватил Гу Чжао и, кивая, принялся накладывать мясо в позолоченное блюдо Жун Цунцзиня, пока там не выросла целая горка.

— Сие кушанье родом из северных степей Мобэй, — пояснил Цунцзинь. — В наш дом рецепт попал от старых боевых соратников родителя.

Гу Чжао попробовал и рагу, и рыбу. «Ложное рагу» отдавало свежими плодами, сбивавшими лишний жир, а в рыбном бульоне сквозил тонкий аромат пряного чабера да солодки, пропитавших нежную, белую, как чесночные зубчики, мякоть.

Принц пребывал в полном восторге. И всё, что приходилось ему по вкусу, он тут же заботливо перекладывал собственными палочками на тарелку супруга.

Би Тао стояла за спиной Жун Цунцзиня ни жива ни мертва, даже не пытаясь подступиться к столу с подносом. Служанка давно смирилась: эту работу князь бесповоротно забрал себе.

Не успел обед дойти до середины, как перед Жун Цунцзинем красовалась настоящая гора из запечённых яств.

— Ваше Высочество, полно вам, — Жун Цунцзинь с лёгкой досадой прикрыл ладонью руку Гу Чжао.

Ведь они сидели за одним столом с родными!

Гу Чжао со вздохом отложил палочки:

— Ты слишком тонок в талии, тебе надобно поправляться.

Конечно, когда принцесса-консорт облачался в летящие халаты с широкими рукавами, он казался сошедшим с небес небожителем, и Гу Чжао любовался им без устали. Но ведь красота — это ещё не всё! Принцу куда больше хотелось, чтобы супруг его был здоров и полон сил, дабы прожить вместе долгие годы.

Маркиз с супругой предпочли сделать вид, будто ничего не заметили, и дружно уткнулись в свои чаши.

Жун Цунцзинь едва удержался, чтобы не прикрыть лицо рукой. Обычаи династии Цинь отличались строгим благочестием: когда он вырос, даже родной брат избегал без нужды заходить в его покои. Гу Чжао же, не ведая никаких условностей, проявлял к нему нежную привязанность прямо на глазах у всего семейства.

Чужие люди, зная о недуге принца, едва ли стали бы винить того в распущенности. Скорее, поползли бы молва да сплетни о том, какими-такими чарами Жун Цунцзинь сумел так окрутить слабоумного князя, что тот ни на шаг от него не отступает...

— Ну-с, тесть, примите кубок от зятя! — Гу Чжао снова поддвинул к себе убранную было чашу. Би Тао немедленно шагнула вперёд и налила полчаши из серебряного кувшина, украшенного чеканкой с фениксом. Принц поднёс хмельной напиток обеими руками, выражая глубочайшее почтение маркизу Динъюань.

Маркиз Динъюань, тронутый столь нежданным почтением, спешно осушил свой кубок.

Занимавший место подле него Жун И никак не ожидал, что князь повернётся и к нему, оказав равную честь, и ему ничего не оставалось, как поддержать тост.

Гу Чжао пусть и казался скудоумным, однако соблюдал приличия с безупречной точностью. Горчащая обида в душе Жун И слегка утихла, а удушающее чувство унижения, вызванное давлением Наследного принца, постепенно рассеялось. Впервые он посмотрел на князя Жуй не как на стихийное бедствие, а как на законного супруга своего младшего брата.

В отличие от матушки, Жун И ещё тогда, узнав о подлинных замашках Юй Линси, бесповоротно понял: этому браку не бывать. Он был готов до конца дней продержать Цунцзиня в родном доме и содержать его сам — благо, невелика помеха. Ни собственная свадьба, ни честь поместья маркиза Динъюань не имели для него значения. Однако никто не предвидел, что Наследный принц бесцеремонно вмешается и силою приберёт Цунцзиня к рукам, вытребовав его для князя Жуй.

Жун И был возмущён до глубины души, но сделать ничего не мог.

Ныне же выходило, что Наследный принц по меньшей мере в одном не солгал: его шестой венценосный брат и впрямь обладал чистой, несквернённой душой. И лишь подобный человек, прикрытый весом и мощью княжеского титула, способен уберечь Жун Цунцзиня в смутные времена.

Жун И едва заметно склонил голову, скрывая промелькнувшее во взгляде волнение.

Военные люди куда совладаннее и чутче книжников: они первыми угадывают в воздухе едва уловимый запах крови.

Вокруг старого, немощного буйвола в глухой степи всегда кружат хищники, жаждущие его плоти, а в поднебесье вьётся вороньё, высматривая с высоты ту самую минуту, когда исполин рухнет наземь.

Гу Чжао, вдыхая пьянящий, отдающий лотосом аромат вина «Благоухание яшмы», посчитал хмель некрепким и осушил лишних пару кубков. Кое-как продержавшись до конца пира, он поднялся из-за стола, но носить ноги по прямой уже не мог.

— Матушка, мы сперва отдохнём в моих прежних покоях, во дворе Хэнчжи, а уж после отправимся восвояси, — с беспомощной улыбкой промолвил Жун Цунцзинь, подхватывая Гу Чжао под руку. С другого бока принца тут же подпёрла Би Тао.

— Там до сих пор прибираются, отчего же не передохнуть, — кивнула госпожа маркиза Динъюань. — Я загляну к тебе чуток погодя, перемолвимся словом.

Жун Цунцзинь наклонил голову. У ворот их дожидался Сяо Лэцзы. Увидев хмельного господина, евнух подскочил и сменил Би Тао, помогая вести принца во двор Хэнчжи.

Стоило переступить порог двора Хэнчжи, как глазам открылось знакомое убранство: парчовая кушетка, столик для цитры, неоконченная шахматная партия — всё оставалось точно таким же, как в день его отъезда, и ни соринки не прибавилось. Жун Цунцзинь уложил Гу Чжао на изящную кушетку, а привычная к здешнему порядку Би Тао уже достала из сундука лёгкое парчовое одеяло.

— Можешь идти, — тихо распорядился Жун Цунцзинь, принимая одеяло.

Служанка с поклоном удалилась, не забыв прикрыть за собой дверь.

Жун Цунцзинь сам расстегнул на князе верхнее платье, укрыл его до пояса и, взяв с софы круглый веер с рисунком ивовой тени, присел рядом, навевая прохладу. Гу Чжао хмелел кротко: щеки его пылали румянцем, губы слегка разомкнулись, а сам он погрузился в безмятежный сон. Густые ресницы, точно два маленьких опахала, отбрасывали на кожу нежную тень и время от времени поддрагивали; принц сладко причмокивал, будто во сне ему виделось нечто неимоверно приятное.

Вылитый лис-оборотень из старых сказок, что перекинулся человеком, утащил кувшин вина да так и свалился во хмелю посреди цветущих зарослей. Жун Цунцзинь невольно улыбнулся. Прежде улыбка редко касалась его губ, но после брака с Гу Чжао безотчётная, чистая радость принца словно передалась и ему, заставляя всё чаще улыбаться.

Проспал Гу Чжао не один час. За это время госпожа маркиза Динъюань успела подробно распросить сына о житье-бытье в княжеском доме. Уверившись, что князь души в нём не чает и никаким непотребствам не предаётся, она успокоилась, но всё же увела с собой Фу Тун — учинить дополнительный допрос. Матушка отлично знала, что Би Тао молчалива, как немой колодец, и без повеления хозяина слова не выронит, а вот из Фу Тун вытянуть правду куда проще.

Вино «Благоухание яшмы» настоено было на толчёных лепестках и тычинках лотоса с летней росой да винной гущей — не то что драгонье, дерущее горло гаоляновое зелье, — а потому хмель развеялся без следа во время сна.

Принц проснулся бодрым и свежим, чувствуя необычайную лёгкость.

— Ваше Высочество очнулись? — Жун Цунцзинь сидел у самого изголовья, держа в одной руке веер, а в другой — снятый с полки лечебник. Он то и дело поглядывал на спящего и первым уловил миг, когда Гу Чжао приоткрыл глаза. Закрыв книгу, он тихо молвил: — Отпейте чаю, хмель как рукой снимет.

Приподнявшись на локтях, Гу Чжао осушил пиалу «Изумрудных пиков Цаншань». Взгляд его постепенно прояснился, и он с недоумением оглядел довольно скромное, строгое убранство комнаты:

— А где... где мы?

— В моих прежних покоях, в поместье родителя, — Жун Цунцзинь принял пиалу и ласково поправил растрепавшуюся у виска принца прядь. — Вашему Высочеству впредь к хмельному и прикасаться не стоит.

Уж больно слаб был князь к вину: в доме военных его никто и не понукал, а он всё равно умудрился опьянеть.

— Это твои покои?! — Гу Чжао уловил лишь первые слова, и глаза его мгновенно вспыхнули радостным блеском. Сидя на кушетке, он принялся с восторгом озираться по сторонам.

Наконец-то он ступил в личные покои своей принцессы-консорта!

Прежде комната показалась ему чересчур простой, но теперь он рассудил иначе: нет, это безупречная, благородная утончённость!

— Жаль только, что куст сливы, что я тебе дарил, уволокли в княжеский дом, — проговорил Гу Чжао, сокрушённо качая головой. — Останься он здесь, вышло бы совсем поэтично! — В комнате Цунцзиня не стояло ни единого цветка, а ведь укрась её немного — и выйдет настоящий лунный дворец!

— Двор Хэнчжи — лишь моё прежнее пристанище, — с улыбкой возразил Жун Цунцзинь. — Ныне наш общий дом — княжеская резиденция Жуй. Так не лучше ли Вашему Высочеству заботиться о нашем семейном гнезде?

«Наш дом»... Эти слова отозвались в душе Гу Чжао бурным всплеском сладостной нежности, прокатившейся по всему телу и оставившей лишь чистый, безраздельный восторг.

Принц сжал ладонь Жун Цунцзиня и на мгновение замер, вглядываясь в него лучистыми, точно звёзды, глазами. Затем подался вперёд и припал губами к тыльной стороне его кисти. Тихое, едва слышное касание прозвучало подобно шёпоту ночной волны, омывающей яркую луну.

— Ваше Высочество... — Жун Цунцзинь обомлел. Густая краска мгновенно залила его шею и уши, а кончики пальцев пронзила сладостная дрожь. Прежде Гу Чжао часто бахвалился своими намерениями «справиться с супружеским долгом десяток, а то и сотню раз за ночь», но все его порывы сводились лишь к по-детски наивным поцелуям, неловким объятиям да неуклюжей ласке. Цунцзинь не торопил его, позволяя всему идти своим чередом.

Но на сей раз всё было иначе. В этом поцелуе проскользнула нить подлинной, трепетной нежности, невидимым касанием взбудоражившая обе души. Жун Цунцзинь невольно подогнул пальцы и закусил губу, застыв в растерянности и не ведая, как поступить.

Они были супругами уже две жизни подряд, однако, если признаться честно, в прошлом воплощении Жун Цунцзинь прожил век с запертым сердцем, чуждаясь любовных утех.

Гу Чжао тогда лишь глупо вился вокруг него, мечтательски желая угодить, но боясь вызвать гневливость. Стоило принцу набраться храбрости и вымолвить пару слов, как Цунцзинь тут же отсылал его прочь. Лишь за полгода до кровавого переворота Жун Цунцзинь смягчился и впустил его в свою жизнь.

Однако из-за недуга Гу Чжао их близость не заходила дальше целомудренных касаний.

Потому ныне, впервые познавая живое чувство не со страниц книг, а наяву, Цунцзинь испытывал неведомое прежде волнение. И чувство это вовсе не пугало — напротив, оно наполняло душу светлым предвкушением.

— А можно мне всё тут осмотреть? — Впрочем, романтический порыв Гу Чжао улетучился так же стремительно, как и возник. Пока Жун Цунцзинь приходил в себя, принц уже сбросил одеяло, обулся и теперь с детским нетерпением ждал ответа.

— Разумеется, — откликнулся Цунцзинь, рассеянно кивнув. Двор Хэнчжи не отличался обширностью: помимо крытых галерей и двух боковых флигелей, основные покои состояли всего из трёх смежных комнат.

Гу Чжао вмиг прошмыгнул по всем углам: то повертит на резной полке фарфоровую вазу с узором из птиц и цветов, то проведёт пальцем по корешкам книг на стеллаже.

Жун Цунцзинь наблюдал за его суетой, и на мгновение ему показалось, будто тень принца слилась с его собственными воспоминаниями прошлых лет.

— Ты и впрямь жил здесь раньше? — Гу Чжао, похоже, думал о том же; голос его прозвучал неожиданно глухо и серьезно.

— Да, — Жун Цунцзинь поднялся и подошёл со спины. Поглядывая на принца, он тихо молвил эти слова.

В душе его вспыхнуло порывистое желание обнять Гу Чжао. Пусть плечи у принца пока не стали широкими и могучими, но для Цунцзиня они уже служат надёжной опорой. Впрочем, он и сам не был беспомощным изнеженным юношей: у него хватало ума и умысла, чтобы они могли поддерживать друг друга наравне.

— До чего же тут тесно... — удручённо протянул Гу Чжао. — В моём дворце Юннин даже боковой покой, где спать укладывается Сяо Лэцзы, и тот вдвое шире!

Вид у принца при этом был такой, словно супруга его морили в ужасных застенках.

Жун Цунцзинь только и смог, что потерять дар речи.

Не всякому же человеку суждено вырасти в императорских чертогах!

Пока Цунцзинь стоял в оцепенении, Гу Чжао, ничего не замечая, вновь подхватил его за руку, подвёл к резной кровати с балдахином и уселся сам. Похлопав по покрывалу рядом с собой, он с надеждой воззрился на супруга:

— Цунцзинь, садись!

Только что высмеянный за то, что его жильё уступает убранству служебных каморок, Жун Цунцзинь и сердился, и смеялся одновременно. Бросив на принца укоризненный взгляд, он всё же присел рядом.

— Пусть тут и тесновато, зато это твои покои, — поразмыслив, начистоту заговорил Гу Чжао. — А кабы я ведал раньше, так ещё тогда приехал бы сюда жить вместе с тобой!

А дворец Юннин пусть бы забирал себе Сяо Лэцзы! Живи Гу Чжао рядом с Цунцзинем, ему хватило бы и маленького уголка за резной ширмой.

— И... за каким же делом Ваше Высочество перебрались бы сюда? — с трудом выдавил Жун Цунцзинь.

— Как за каким? Делить с тобой хлеб да ложе, а по ночам исполнять супружеский долг! — безмятежно и радостно выпалил принц.

— Ваше Высочество... — Цунцзинь едва не подавился воздухом.

— Попался! — Гу Чжао, видя, что смог смутить супруга, победоносно ухмыльнулся и задрав нос хвастливо прибавил: — Я же знаю, что исполнять долг можно лишь после свадьбы!

С этими словами он нагнулся и накрыл губы Жун Цунцзиня своими. Принц нежно прикоснулся языком к его зубам, выманивая ответный ласковый трепет. Жун Цунцзинь прикрыл веки и после краткого мгновения замешательства ответил на этот поцелуй, позволяя Гу Чжао вести их в этой тихой, упоительной близости.

Мгновение спустя Гу Чжао неохотно отстранился, но напоследок поддался порыву и лёгким прикусом запечатлел след на его нижней губе.

— М-м... — выдохнул Жун Цунцзинь от лёгкой боли, и в глубине его глаз блеснули влажные искры.

Гу Чжао тут же преисполнился раскаянием и принялся виновато целовать его губы, запечатлев шесть или семь поцелуев подряд.

Поцелуй вышел бесконечно ласковым и трепетным. Переводя дыхание, Жун Цунцзинь сжал ладонь Гу Чжао и на мгновение замёр, сбивчиво вглядываясь в его красивое лицо. Прежде он никогда не позволял себе терять самообладание, но ныне неторопливо распускавшийся в душе бутон смутных чувств омыл его сердце сладостным ароматом.

Солнце клонилось к западу, погружая двор Хэнчжи в тёплое янтарное марево заката. Жун Цунцзинь восседал посреди этого пышного закатного сияния, его белоснежные щёки подёрнулись робким румянцем. Чуть приоткрыв губы, он тихо молвил:

— Ваше Высочество, запомните: подобные вещи вам дозволено делать только со мной.

Гу Чжао охотно кивнул. Жун Цунцзинь, опасаясь, что муж не взял в толк всей важности слов, повторил ещё раз. За считанные дни в его душе проросла ревность: коль скоро Гу Чжао узнал вкус близости, то разделять её он обязан исключительно с ним одним.

Гу Чжао насупился и с досадой возразил:

— Неужто я стану соглашаться, пожелай кто угодно разделить со мной ложе? Это же они мной воспользуются!

— И то верно, — Жун Цунцзинь мгновенно рассеял остатки тревоги и тихим смехом откликнулся на его искренность.

Гу Чжао вновь взял супруга за руку, ласково погладив его пальцы, и наставительно добавил:

— Цунцзинь, ты и сам будь осторожен. Ты столь красив, как бы кто другой не воспользовался тобой!

— Хорошо, мы оба будем осторожны, — с кроткой уступчивостью согласился Жун Цунцзинь.

Гу Чжао глубокомысленно кивнул. Ещё бы! Осторожность никому не повредит.

— Молодой господин, прибыл молодой господин Лю, — тихо постучав в дверь, доложила с порога Би Тао.

— Какой ещё молодой господин Лю? — опешил Жун Цунцзинь.

— Командир лёгкой кавалерии армии Мобэя, Лю Чжигэ! — раздался снаружи вместо служанки густой, низкий голос, в котором сквозила лёгкая усмешка.

Жун Цунцзинь замёр, и лишь мгновение спустя к нему вернулся дар речи:

— Цзыюань... Генерал Лю, обождите минуту.

Повернувшись к мужу, он произнёс:

— Ваше Высочество...

— Тогда я пока выйду, — привычно поднялся Гу Чжао. Всякий раз, когда старший брат собирался обсудить важные дела, принца отсылали прочь. Он дожидался в боковом павильоне, куда невестка присылала ему чай и сладости. Если же спустя час брат так и не появлялся, значит, попросту забывал о нём, и Гу Чжао сам возвращался во дворец Юннин.

— Нет, Ваше Высочество, — Жун Цунцзинь удержал его за руку. — Мне не следует принимать посторонних гостей наедине. Не согласитесь ли вы подождать меня здесь, в спальне? А вечером мы вместе вернёмся в резиденцию.

Гу Чжао с радостью согласился. Жун Цунцзинь заварил для него свежего чаю, положил под руку пару сборников занимательных историй, чтобы скоротать время, и лишь затем вышел из спальни:

— Входите.

Би Тао провела гостя в комнату.

Вошедший мужчина ростом превышал восемь чи: широкоплечий, статный, с длинными и сильными руками. Даже когда они свободно свисали вдоль тела, под тканью проступали рельефные мускулы. Входя, он слегка пригнулся, чтобы не задеть лбом деревянную перекладину над тёмно-синим занавесом с узором «линчжи». Кажется, он вовсе не старался, но каждый его шаг был выверен с точностью до дюйма.

Его кожа приобрела здоровый смуглый оттенок под палящим солнцем. Черты лица не отличались особой утончённостью, однако в открытом взгляде соколиных глаз читалась суровая выправка закалённого воина, внушавшая невольное почтение.

Откинув занавес и увидав Жун Цунцзиня, восседавшего за круглым столом, гость расплылся в искренней, широкой улыбке:

— Давно не виделись! Ты заметно вытянулся... — Впрочем, крепче он не стал, сохранив всё ту же стройную, слегка изящную статуру.

— Неудивительно, что в поместье заготовили мясо дикой козы. Оказывается, пожаловал старший брат, — облегчённо и с душевным теплом отозвался Жун Цунцзинь. — Как поживают в Мобэе? Как здоровье дяди и тётушки?

Мобэй славился суровыми стужами, и лишь жирное дикое мясо помогало выносить лютые метели. У воинов, постоянно несших службу в тех краях, к сёдлам неизменно крепились два бурдюка: один — с чистой водой, а второй — с крепительной горячительной запеканкой.

— Благодарю за заботу, у нас всё благополучно, — ухмыльнулся Лю Чжигэ.

Прежде, когда обстановка на границе оставалась спокойной, Лю Чжигэ каждые два года приезжал в Дяньнань и жил там по нескольку месяцев. Он объезжал коней и стрелял из лука вместе со старшим братом Цунцзиня, а в свободные часы учил натягивать тетиву и самого юношу. Видя, что тому не хватает сил, Лю Чжигэ даже своими руками смастерил для него лёгкий лук, проявив к нему куда больше братского внимания, чем родной брат.

Обменявшись несколькими приветственными фразами, Жун Цунцзинь поинтересовался:

— Насколько я помню, из Мобэя с докладом прибывают весной, и обычно столицу навещает генерал Юньхуэй. Отчего же на сей раз приехали вы?

— Дядя Ли Цзян прибыл со мной, — горько ухмыльнулся Лю Чжигэ.

Жун Цунцзинь от неожиданности слегка вздрогнул. Ли Цзян занимал должность генерала Гуйдэ третьего ранга, уступая по чину лишь отцу Лю Чжигэ. Самовольно покинуть службу и без императорского указа прибыть в столицу — тяжкое преступление.

Улыбка на лице Лю Чжигэ погасла:

— Дом маркиза Динъюань принадлежит к военному сословию, а потому творить от тебя тайны я не стану. На сей раз мы явились в столицу... просить милостыню.

Жун Цунцзинь ошеломлённо замёр.

— Вот уже полгода снабжение армии оставляет желать лучшего. Оружие ещё ладно — можно попользоваться старым, стёганые халаты — починить. Но если перестают выплачивать жалованье и поставлять провиант... Клан Лю охраняет границы вот уже почти сотню лет. Случись катастрофа — мы и перед смертью не загладим своей вины.

Жун Цунцзинь не ожидал услышать о столь бедственном положении. Не находя себе места от тревоги, он спросил:

— Как же всё дошло до такой крайности?

— В последние месяцы отец трижды отправлял срочные доклады с прошением. Провиант в конце концов прислали, да только пригодной оказалась едва ли половина. Кавалерия была вынуждена забить часть старых и немощных коней, чтобы хоть как-то покрыть нехватку еды, — бесстрастно вымолвил Лю Чжигэ.

Он не стал распространяться о том, насколько тягостна жизнь в лагере, однако одного упоминания о забое боевых коней хватило, чтобы сердце Жун Цунцзиня болезненно сжалось, а пальцы невольно сжались в кулаки.

Мобэй разительно отличался от Дяньнани. В Дяньнани преобладали горные кручи да непроходимые леса, отчего воины искусно сражались в пешем строю, пользуясь рельефом. Мобэй же представлял собой бескрайнюю степь, зимой скованную льдом и снегом, где без коня невозможно ступить и шагу. Самым мощным оружием мобэйского войска являлась именно конница, а потому воины испытывали к своим скакунам почти кровную привязанность. Когда конь старел, за ним доглядывали с должным почтением и никогда не пускали под нож без крайней нужды.

Не говоря о чувствах, забой боевых коней равен саморучному лишению сил! Как дядя Лю мог решиться на подобный шаг?

— В землях Мобэя без мяса не продержаться и пары месяцев, да и зерна катастрофически не хватает, — добавил Лю Чжигэ и, выждав паузу, продолжил: — Отец приглядывается к степи: в этом году травы в Мобэе скудны. Если так дело обстоит уже в шестом месяце, то к зиме тюрки непременно устремятся на юг — грабить и выжигать всё на своём пути. А армия Мобэя к тому времени едва ли удержит оружие в руках, где уж тут отбивать нападение? Отец сгорал от тревоги, а потому повелел нам с дядей Ли тайно вернуться в Ванцзин, предстать перед Его Величеством и во что бы то ни стало выбить провиант и жалованье для восстановления боеспособности.

— Кто бы мог подумать, что здесь мы окажемся никому не нужны! — Лю Чжигэ издал холодный, желчный смешок, сменившийся горьким вздохом. — Мы пробыли в Ванцзине полмесяца, но так и не смогли даже приблизиться к воротам дворца. Мы рассчитывали, что маркиз Динъюань, прослужив в столице не один год, да ещё и имея сына под крылом Наследного принца, сумеет замолвить за нас слово. С тем и пришли, переступив через гордость... Но увы... Дом маркиза...

Лю Чжигэ лишь тяжело вздохнул, не окончив мысли. Укажи ему маркиз Динъюань на дверь, военачальник не проронил бы и слова. Но маркиз изо всех сил пытался приложить усилия, дабы переубедить Государя и добиться выделения средств мобэйской армии, однако Император попросту остался глух к прошениям.

Теперь Лю Чжигэ наглядно узрел: поместье маркиза Динъюань в Ванцзине владело лишь громким титулом, будучи напрочь оттёртым от реальной власти. По сути — пустышка, да и Жун И при Наследном принце не пользовался столь уж большим влиянием. Нападать с упрёками на дом маркиза Лю Чжигэ не мог, а потому вся тягостная досада оседала на дне его собственного сердца.

— Относительно вторжения тюрков... насколько дядя Лю уверен в своих опасениях? — справившись с волнением, плавно спросил Жун Цунцзинь.

— На семь десятых.

Обстановка на войне меняется стремительно. Если уж дядя Лю летом оценивает вероятность зимнего набега в семьдесят процентов, то с наступлением морозов она вырастет до девяноста.

— Если не восполнить нехватку прямо сейчас, через несколько месяцев локти кусать будет поздно, — тихим голосом произнёс Жун Цунцзинь.

— Кабы все это понимали! — Лю Чжигэ с такой силой обрушил кулак на стол, что пиалы подскочили и одна из них опрокинулась набок. Сдерживая кипевшую в груди ярость, он сквозь зубы выцедил: — До меня дошли слухи, будто Его Величество за один только месяц устраивает в дворцовых покоях по нескольку пиршеств, а в следующем месяце намеревается провести состязания по стрельбе из лука! Каждое такое празднество обходится казне в десятки тысяч лянов. Кабы эти деньги отдали Мобэю...

— Дядя, держите язык за зубами! — мгновенно перебил его Жун Цунцзинь.

Лю Чжигэ прикусил язык и досадно проворчал:

— И что ж ты повторяешь всё за своим старшим братом...

— Брат, не стоит продолжать. Я понял положение дел, — решительно проговорил Жун Цунцзинь. — Скажите прямо: какая сумма требуется, чтобы перекрыть брешь?

— Какую бы бережливость ни проявлял отец, потребуется по меньшей мере... — Лю Чжигэ раскрыл ладонь, показывая пять растопыренных пальцев.

Жун Цунцзинь мазнул взглядом по его руке. Пятьсот тысяч лянов.

Годовой доход династии Цинь составлял двенадцать миллионов лянов серебра. За вычетом расходов на нужды народа, послабление повинностей, починку дорог и расчистку речных русел, чистая казна пополнялась примерно на восемь миллионов. Держава Цинь со всех трёх сторон граничила с враждебными соседями, а потому военные расходы должны были поглощать не менее половины этой суммы. Следовательно, на долю армии Мобэя приходилось как минимум миллион лянов.

Разумеется, большая часть этих средств выделялась мобэйским войскам в виде боевых коней, провианта и жалованья. Генерал Лю, судя по всему, попросту потерял доверие к чиновникам, ведавшим доставкой обозов, и желал лично закупить всё необходимое для армии.

Сумма и впрямь выходила скромной.

— Если вы верите мне, позвольте мне попытаться ещё раз, — тихо вымолвил Жун Цунцзинь. — Даже если ничего не выйдет, я не допущу, чтобы вы вернулись ни с чем, а воины Мобэя терпели голод.

— За такие слова Мобэй останется пред тобой в неизбывном долгу! — Лю Чжигэ с силой хлопнул его по плечу и произнёс это веским, глубоким голосом.

Он явился сюда с длинными речами не просто так: узнав, что Жун Цунцзинь обвенчался с родным братом Наследного принца, он решился испытать судьбу.

— Отец повелел мне привезти из Мобэя пару удивительно статных золотых орлов, коих изначально предназначали в дар Его Величеству. Но коль скоро мне не суждено углядеть даже государева ока, я дарю эту пару тебе. Захочешь — употребишь для подкупа при ведении дел, захочешь — оставишь себе, — понизив голос, добавил Лю Чжигэ. — В любом случае, я бесконечно тебе благодарен.

http://bllate.org/book/13698/1584797

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь