Готовый перевод The boy looked back / Оглянись, парень: Глава 16

— Читай: «Горы светлы, воды прекрасны». Артикулируй утрированно, — скомандовал Чжао Чжучуань.

Цзи Сун послушно повторил. Мышцы живота напряглись, и по нажиму пальцев Чжао Чжучуаня он постепенно нащупал источник лёгкого звука.

Лишь когда Цзи Сун смог правильно прочесть несколько строк из тех стихов, что обычно берут для постановки голоса, Чжао Чжучуань отпустил его талию.

— Закончишь с основами, потом потихоньку освоишь паузы и ударения. На экзамене лучше брать прозу. В стихах сразу вылезет твоё слабое место, носовой призвук.

Линь Ханьшэн поднял руку:

— А мне что?

Чжао Чжучуань, оттянув воротник, бросил:

— Просто не увлекайся одним выпендрёжем.

— А... — Цзи Сун прикрыл лицо листом, оставив только глаза, и посмотрел на Чжао Чжучуаня. — Когда я буду отрабатывать прозу, ты мог бы...

Терпения дослушать у Чжао Чжучуаня, похоже, не нашлось. Он ответил мгновенно:

— Могу.

Согласие, а звучит так, будто ему не терпится отвязаться.

Но Цзи Сун не придирался.

Он обернулся: к ним направлялись две одноклассницы с текстами. С виду спокойные, а на душе у обеих скребли кошки: бумага в руках уже измялась, и всё же они набрались смелости и шли просить совета.

Не успели они рта раскрыть, как Линь Ханьшэн ткнул пальцем себе в грудь:

— Спрашивайте меня, меня! Мои способности ведь всем очевидны?

Девушки пошли за Линь Ханьшэном на соседний пятачок править тексты, а следом потянулся послушать Куан Е. В конце концов подошла поглазеть даже Сестра Цзинь. Одноклассники обступили Линь Ханьшэна в три-четыре ряда: дорвавшись до случая, они взяли в плотное кольцо того, кто по дикторскому мастерству пока считался лучшим в классе.

Когда зарядка закончилась, Линь Ханьшэна наконец вызволили. Куан Е с ехидной усмешкой подошёл и обхватил его за плечи:

— Ты ведь только что нарочно...

— Нет, я не это имел в виду, — замахал руками Линь Ханьшэн. — Просто боялся, что потом Чжао Чжучуань не станет им тексты править. Народу столько, девчонки стеснительные, остаться ни с чем им было бы неловко.

— А-а, — задумчиво протянул Цзи Сун. — Он и в средней школе такой был?

— Куда там, сейчас он куда лучше. Раньше, когда его только перевели к нам в класс, он вообще слова не говорил. Месяц просидели за одной партой, и только потом он начал изредка перекидываться со мной парой фраз.

— А как он в школу и обратно добирался?

— Наша школа была частная, по пятницам после уроков почти всех забирали родители или водители, — понизил голос Линь Ханьшэн. — Но у него всё иначе.

— Чем иначе? Не делай пауз.

Линь Ханьшэн нарочно замолчал на несколько секунд.

— Ты что, меня разыгрываешь?

Линь Ханьшэн взвыл от щипка и лишь тогда продолжил:

— Приезжал за ним обычно такой комплект: водитель, телохранитель и ещё двое... ня... Нет, няни не то, с виду они все молодые и расторопные, может, двое управляющих. В общем, после уроков за ним приезжало минимум четыре человека.

— Ни хрена себе, — выдохнул Куан Е. — Молодой господин, что ли?

Цзи Сун хотел было сказать: «Заливаешь?» Но, вспомнив машину, что каждый раз приезжала за Чжао Чжучуанем, и ту обстановку в день поступления, он вдруг решил, что слова Линь Ханьшэна вполне могут оказаться правдой.

Сказал он только:

— За мной тоже раз четверо приезжало.

Линь Ханьшэн уставился на него, как на привидение:

— Когда это?

— В средней школе, когда мне присвоили звание районного «трижды хорошего ученика». Из телевидения приехали четверо, брать у меня интервью.

Это была чистая правда, но четверо за ним приезжали не только в тот раз. Был ещё случай: после уроков он ввязался в массовую драку с ребятами из соседней школы, его зажали. Победил, разумеется, но дома всё равно получил от Цзи Илин взбучку, закончившуюся словами: «Негодник, в следующий раз, когда драться пойдёшь, людей с собой бери!»

Линь Ханьшэн молча закатил глаза, стиснул лямку рюкзака и продолжил:

— А ещё телохранители у него почти не показываются. Откуда я тогда знаю, что они есть? Один раз, когда машина отъезжала, я нечаянно заглянул внутрь: там сидел здоровяк в футболке и тёмных очках. Пусть и не в костюме, но по виду сразу понятно!

— Ну да, — тихо отозвался Цзи Сун. — Прямо совсем нечаянно.

У Линь Ханьшэна ещё остались невыложенные секреты:

— Но, говорят... он часто менял школы. А иногда даже не переводился, просто месяц-два не ходил на занятия, а потом возвращался и на экзаменах ещё и не отставал.

Цзи Сун протянул «а-а». Выходит, Чжао Чжучуань и правда не просто красивая обёртка: лицо у него такое же смышлёное, как и голова.

Предмет обсуждения замер в паре метров впереди, словно ничего не слышал.

Куан Е уже ушёл вперёд и вместе с Чжао Чжучуанем обернулся на двоих, всю дорогу трещавших без умолку.

Прочистив горло, только что подвергшееся пыткам, и сунув в рот леденец от кашля для поддержания жизни, Куан Е крикнул:

— Шевелитесь! Опоздаем, в лапшичной говядина закончится!

Цзи Сун с Линь Ханьшэном тут же припустили следом.

Сегодня был четверг, еженедельный «утренний день лапши». Мучное, сплошные углеводы, так что раз в неделю это считалось позволенной вольностью, и растущие пацаны, сдерживая аппетит, заказывали всего по пятьдесят-сто граммов.

Цзи Сун обожал мучное. В средней школе они с одноклассниками договаривались вместе позавтракать. Каждый съедал граммов по сто пятьдесят-двести, а кто-то замахивался и на четверть килограмма с лишним, так что из-за стола все выбирались едва живые. Классный руководитель даже подкарауливал их у школьных ворот: «Вы что, все в мукбангеры решили податься?»

Мукбангером Цзи Сун становиться не собирался. Просто боялся не вырасти, поэтому каждый раз брал два яйца сверху.

В лапшичной он наконец, запыхавшись, плюхнулся на стул. Линь Ханьшэн заказывал у окошка, а Цзи Сун, не глядя, открыл стоявший рядом маленький холодильник, достал бутылку воды, отвинтил крышку, отпил и коленом тронул колено сидевшего напротив Чжао Чжучуаня:

— Воды хочешь? Я угощаю.

Все эти мелкие жесты выходили у него совершенно естественно, ничего интимного он в них не видел.

— Не надо, я бульон попью, — голос Чжао Чжучуаня не дрогнул.

Кивнув, Цзи Сун вытянул салфетку и расстелил её. Когда принесли лапшу, он опустил голову, принялся ворошить свою порцию и выкладывать зелёный лук на салфетку, кусочек за кусочком.

— Прости, забыл сказать хозяину, — Линь Ханьшэн подвинул табурет и сел. — Сунсун, а почему ты лук не ешь?

Цзи Сун, сосредоточенно выбирая лук, ответил:

— Не люблю, запах сильный.

— А паровые булочки-хуацзюань любишь?

— В хуацзюани лук весь разварился, запаха почти нет.

С детства Цзи Сун при виде лука цепенел. Однажды его отец, свято уверенный, что исправляет сыновью «дурную привычку», втайне отобрал у него красный цветочек, школьную награду, и соврал, что это наказание за то, что сын не ест лук. Перепуганный Цзи Сун на следующее утро не стал выбирать лук из мини-вонтонов, глотнул бульона и закашлялся до слёз и соплей. Тут же слабым голосом изобразил болезнь, воспользовался случаем и пролежал полдня дома, в школу не пошёл.

С перцем же всё наоборот: без острого он жить не мог. С пяти лет он ел перец, судорожно запивая водой и повторяя «совсем не остро». Острое он переносил прекрасно: рубленый мелкий перец «сяоми» отправлял в рот без тени сомнения, словно у него на языке вовсе не было болевых рецепторов.

Чжао Чжучуань отвёл взгляд.

Когда они ели вместе, Цзи Сун всегда садился напротив или рядом, но уж точно не по диагонали. По диагонали обычно сидел Куан Е.

Словом, совсем близко.

Пока он размышлял, неугомонное колено напротив снова толкнуло его. Он поднял голову: лицо Цзи Суна было совершенно невозмутимым.

— Несут, твоя лапша с говяжьей грудинкой и томатами.

Цзи Сун ещё и палочки ему подал: одноразовые, заботливо разломив надвое, и положил рядом. После этого колени сидевших друг напротив друга больше не расставались.

— Ешь скорее, — поторопил Цзи Сун. — Раскиснет лапша, невкусно будет.

Рукава рубашки, которую он носил от солнца, были закатаны до локтей. Кисть с чуть выступающей косточкой запястья выглядела очень красиво, синеватые жилки тянулись вверх до самых костяшек и напрягались, когда палочки подхватывали жареное яйцо.

Перемешав лапшу, Чжао Чжучуань попробовал и впервые в жизни счёл её пресной. Он придвинул банку с перцем, зачерпнул ложку и размешал. Когда лапша пропиталась, он снова попробовал и признал: в еде у Цзи Суна всё-таки есть особый талант. Томатная лапша с перцем была само совершенство.

Он аккуратно брал лапшу палочками и жевал неторопливо: ни капли бульона на губах, ни одного жирного брызга.

— Отдам тебе яйцо! — Цзи Сун быстро подтолкнул к нему пиалу с яйцами. — Чистое, я ещё не трогал.

Сидевший рядом Линь Ханьшэн снова выпучил глаза:

— А мне?

Цзи Сун помешивал лапшу и сразу не ответил. Когда за столом стало тихо, он сказал:

— В следующий раз и с декламацией мне помоги.

Отвечал он вроде бы Линь Ханьшэну, а смотрел прямо на Чжао Чжучуаня.

***

Во вторник утром снова был урок Веги по макияжу и причёскам.

Этот курс ввела Пэн Сижуй. Раньше она специально ездила в Северную Столицу, осмотрела немало известных местных медиашкол и обнаружила: все они с самого начала предъявляют высокие требования к определению личного стиля учеников. Лишь найдя подходящего себя, можно выбрать тексты и экзаменационный материал, которые тебе подойдут.

Сегодня Вега был в рубашке в новом китайском стиле. Он стоял на кафедре, держась так же прямо, как зелёный бамбук на узоре его рубашки.

Цзи Сун очень слушался этого преподавателя.

Внешность у Веги была красивая, но без нарочитой томности. Говорили, что он учился дизайну в одной из лучших художественных академий страны, сдавал экзамен по показу одежды, делал макияж на многих небольших концертах города и держит немаленькое ателье индивидуального пошива.

Преподавал он, во-первых, ради оплаты за часы, а во-вторых, чтобы кто-нибудь из учеников до единого провинциального экзамена заказал костюм в его ателье. Но многие в классе между собой говорили: если это просто бизнес, выкладываться так усердно совсем не обязательно.

Вега вёл уроки серьёзно, лишнего не говорил, и внешность и стиль каждого в классе с каждым занятием менялись до неузнаваемости.

Уроки макияжа обычно ставили на утро, и кто-нибудь всегда клевал носом. Вега, упершись ладонями в кафедру, улыбнулся:

— Сейчас во многих вузах при приёме заставляют стирать макияж, но это ничего не меняет. Те, у кого нет бровей, — учитель вас поддерживает, идите делайте татуаж.

По классу прокатился сдавленный смешок. Вега снова хлопнул в ладоши:

— Хотите смеяться, смейтесь, не давитесь. У нас урок макияжа, а не обществознание. Итак, сегодня мне нужна девушка-модель. Мэн Тань, выходи.

Мэн Тань была типичной школьной красавицей. Три дня назад у неё были длинные волосы с эффектными крупными волнами, но Вега велел состричь завитые концы, остальное выпрямить в гладкую чёрную длину и категорически запретил излишние завивки и окрашивание.

Тогда Вега сказал: не теряй юности, строить из себя взрослую успеешь потом. Сейчас, чтобы спокойно сдать экзамены и угодить вкусу комиссии, надо пользоваться возрастом и сохранять молодость и живость естественным лицом. А когда тебе станет под тридцать и ты превратишься в яркую, статную кинодиву, будет сколько угодно времени краситься поярче и надевать вечерние платья.

В профильных вузах таких красавиц, как Мэн Тань, много, потом в группе их может быть процентов восемьдесят, и чтобы на экзамене преподаватели тебя запомнили, чёлку нужно отрастить подлиннее. Чёлка нужна, чтобы оформлять лицо. Форма у него безупречная, лоб достаточно широкий: разве не жалко его не показывать?

Таков был совет Веги.

Затем он поставил ей ультиматум:

— До июня чёлку отрастить обязательно, больше не стричь. Хочешь получить свидетельство о прохождении, слушайся. Ты, как и Цзи Сун: не открывать лоб, только зря пропадает такое лицо.

Цзи Сун внизу продолжал на белом листе учиться рисовать брови. Услышав своё имя так внезапно, он поднял голову, слегка растерявшись.

— Некоторые опять пришли на урок без укладки. Это неуважение ко мне, — Вега взял линейку и постучал ею по кафедре, неизвестно в чей адрес ввернув колкость. — На следующей неделе на моих занятиях все, и парни, и девушки, являются при полном макияже. Преобразите себя по собственному вкусу, я начинаю формировать у вас чувство личного образа.

Вега помолчал, обвёл взглядом тот угол, где сидел Цзи Сун, и добавил:

— Чжао Чжучуаню не нужно.

Цзи Сун: «...»

Перед звонком Вега по очереди разобрал всех остальных. Когда каждому досталась порция придирок, он скрестил руки и, сходя с кафедры, продолжил:

— Цзи Сун обязательно взъерошивает волосы и маскирует тёмные круги под глазами. Контурирование и стрелки ему учить не нужно, упор на свежесть. Линь Ханьшэн, в парикмахерскую, волосы покороче. Куан Е отращивает волосы, пока не опустятся на один сустав пальца ниже плеч. Когда отрастут, я научу тебя, как их укладывать.

Куан Е опешил.

За свои семнадцать лет и в горах, и в школе он был «тем несгибаемым парнем, который, судя по виду, бьёт больно». В средней школе он ещё и выбривал на висках вызывающие неформальские буквы, и никто никогда не требовал, чтобы он отрастил длинные волосы.

Куан Е поднял руку:

— В-вега... учитель...

— Вега.

Тот подошёл ближе, вытянул из-за пояса линейку, легонько хлопнул ею по парте и, понизив голос среди гама обсуждавших одноклассников, спросил:

— Куан Е. Ты хочешь поступить в Пекинскую театральную академию?

Пекинская театральная академия...

Вершина театрального образования, о которой он мечтал.

Для Куан Е драматический театр обладал дыханием, которое погружало в происходящее и зрителей, и актёров, и из живой силы человека и импровизации создавал неповторимую вечность.

Летом перед десятым классом он с родителями сходил в театр провинциального центра и увидел первый в жизни спектакль. С тех пор в сердце у него упало маленькое зерно.

Он родился в районе проживания нацменьшинств и вырос под открытым небом, где любая радость и печаль не перешагнут снежных гор и не взлетят выше стервятника. Деньги его особо не манили, этот путь он выбрал из чистой любви. А из-за яркой, запоминающейся внешности ни разу не подумал, что ведущие вузы будут к нему благосклонны.

И встречный вопрос Веги придал ему много смелости идти вперёд.

Парни в классе всё ещё застряли на стадии рисования бровей, а девушки уже учились красить губы. Вега выбрал несколько ярких помад, поднял их и показал:

— Посмотрите, эти оттенки могут давать эффект тинта. Если на экзамене в каком-нибудь вузе реально потребуют смыть макияж, цвет всё равно останется, и вы не будете выглядеть безжизненно. Многие перед экзаменом, чтобы не было отёков, вообще не едят и доводят себя до побелевших губ, а комиссии потом кажется, что вид у вас вялый.

Цзи Сун делал два дела сразу и потихоньку слушал.

С левого стола шлёпнулась на пол помада одной из одноклассниц, цилиндрик прокатился пару оборотов и замер у его ноги. Цзи Сун нагнулся, подобрал её и ещё пару секунд разглядывал.

Сидевший за столом справа парень, заметив его любопытство, щёлкнул пальцами, привлекая внимание:

— Цзи Сун.

Тот обернулся и встретился взглядом с Сун Вэйланем, который иногда приходил на занятия в женской одежде.

Сун Вэйлань был невысок, с тонкими чертами. Без яркого макияжа он оказывался вполне опрятным, свежим парнем. Несколько секунд он смотрел на Цзи Суна, уши слегка порозовели, он поджал губы:

— Тебе интересно?

— Да не то чтобы, просто не видел, любопытно, — Цзи Сун и впрямь заинтересовался. — Это как мазать гигиеническую помаду?

http://bllate.org/book/13693/4881473