Готовый перевод The only rose omega in the universe / Единственный омега-роза во вселенной ✅: Глава 112: Опыление розы бабочкой

Этот день и эту сцену не забудет никто во всей Империи.

Золотые бутоны украшали ветви между изумрудно-зелёными листьями. Их цвета были такими яркими, словно они сошли с изысканной картины, нарисованной масляной пастелью. Вокруг бутонов на всех ветвях тихо струились тонкие нити сияющего звёздного света, изредка обвитые несколькими зелёными искрами. Они переливались друг с другом, подчёркивая ещё большую святость этого огромного дерева-канарейки.

Мрачные тучи к этому моменту уже разошлись бесчисленными трещинами. Яркий солнечный свет хлынул вниз, озаряя кремово-жёлтые бутончики в пышной листве и делая их ещё более великолепными. Взгляд утопал в тёплом утреннем свете, отчего в сердце невольно рождались бесконечное тепло и мягкость.

Морской бриз нежно касался листвы. Когда ветер колыхал её, сочно-зелёные листья и нежные, милые бутоны взлетали вверх и вниз, словно сверкающие волны на золотящейся морской глади, разбивающиеся и вздымающиеся ярусами ослепительных брызг.

Ветерок с любовью целовал каждый кремово-жёлтый бутончик, а роза взамен одаривала его своим тёплым, сладким ароматом — запахом, похожим на леденцы, прогретые солнцем, теплота которого касалась души.

Запах обычной розы или чайной розы был ярким и густым. Он безудержно демонстрировал зрителю свой пылкий аромат, настолько сильный, что казался агрессивным.

Аромат же золотистой канарейки был совершенно иным — сдержанным, скромным, лёгким и нежным, с едва уловимой сладостью на ветру.

Когда этот цветочный аромат, подхваченный морским ветром, разнёсся по каждому уголку симуляционного поля, все альфы и омеги, которых только что терзал феромонный бунт и течка, заставляя их невыносимо страдать, в одно мгновение вдруг успокоились — как в своих беспокойных сердцах, так и в неистово бушующих желаниях.

Горячая, обжигающая железа на затылке, казалось, покрылась прохладным льдом и наконец перестала жечь нестерпимой болью. Вечно неудовлетворенные феромоны были мягко успокоены ароматом золотистой канарейки, и скорость их выброса замедлилась.

Десятки тысяч различных уровней и видов феромонов, смешавшись воедино, создали этот безумный феромонный бунт. Сладковатый аромат розы медленно вплёлся в этот хаотичный, перепутанный, плотный клубок. И тут же феромоны, метавшиеся до этого словно безголовые мухи, нашли новое направление и цель, сами собой отступив из тупиков и, словно нехотя расставаясь, потянулись за ароматом золотистой канарейки.

Альфы и омеги, застигнутые мучительной волной желания, были подобны путникам, заблудившимся в пустыне. Испепеляемые жарой и палящим солнцем, они, казалось, в следующую секунду умрут от жажды посреди бескрайних жёлтых песков.

А появление этого чудесного растения и этого волшебного аромата было подобно тому, как в последний миг перед иссушающей смертью они наконец доползли до края звонкого, ледяного источника.

Прохладная вода смыла каждую крупицу жара в теле и помогла всем им, терзаемым взрывом желания, постепенно обрести утраченный разум.

Пока они переживали эти адские мучения, их силы уже почти иссякли. Но даже если они устали настолько, что не могли пошевелить и пальцем, их взгляды были прикованы к тому огромному, закрывающему небо растению, и в глазах умещались только эти усыпанные кремовыми бутонами ветви.

В этот момент и у сотен тысяч участников в симуляционном поле и у десятков миллиардов зрителей оставалась в потрясённых сердцах лишь одна мысль — чудо.

Чудо, которого не было раньше и не будет потом, подобное сошествию божества.

Нет, это золотое цветущее растение перед ними и было самим божеством.

Такой чистый, прозрачный золотой цвет, такие нежные и прекрасные цветы, такая бьющая ключом жизненная сила — всё это олицетворяло неустанно возрождающуюся надежду и было куда ярче самого солнца.

Будь то бог света, бог жизни или бог надежды, если они не просто жили в передаваемых из уст в уста мифах, не просто существовали в молитвах и верованиях, если они действительно существовали, то должны были выглядеть именно так, как эта золотистая канарейка.

Священная, чистая, прекрасная и непорочная…

Даже используя все самые лучшие прилагательные в мире, невозможно было описать то потрясение и изумление, трогательность и ликование, которые охватили жителей Империи при виде этого цветка.

Они долго не могли оторвать взгляд, их сердца и глаза были заполнены лишь этим золотым растением. Им даже хотелось разбить мешающий экран, чтобы без помех прильнуть и потереться об эти сочно-зелёные листья и милые кремовые бутоны.

Участники в симуляционном поле тоже с изумлением смотрели на эту сцену. Разум, поглощённый течкой, только что вернулся к ним, и они тут же безвозвратно погрузились в очарование этого растения.

Бесчисленные альфы завороженно смотрели на эти кремово-золотистые цветы, шепча:

— Как красиво…

Спустя долгое время Дун Куй наконец снова ощутил эту тёплую силу. Хотя всё его тело было обессилено, он всё же протянул руку к ближайшей ветке, словно самый преданный верующий, жаждущий благосклонности своего божества.

Источник всех его сил. Пристанище его души. То, на что он с мукой взирал…

Его божество.

Его жизнь.

Ветви, по которым струился сияющий золотой свет, осторожно оберегали трепещущие, нежные бутоны, расползаясь во все стороны. Некоторые уходили глубоко под землю, пронзая твёрдые породы, добираясь до мрачных глубин.

Впереди, окутанный водяной дымкой, темнел бездонный пруд, но в нём таилась столь густая духовная сила, что она обратилась в плоть. Маленький цветок золотистой канарейки, оробев, осторожно высунул одну веточку, чтобы попробовать. По серебристой глади воды разбежались круги. Убедившись, что опасности нет, он наконец весело запел и, не таясь, устремился к духовному омуту.

Но едва маленький цветок собрался окунуть веточку вместе с нежно-жёлтым бутоном в омут, чтобы напиться сладкой духовной силы, как из клубящегося тумана внезапно высунулась пара бледных, покрытых вздувшимися венами рук, которые намертво сжали в ладони беззащитную, не успевшую уклониться ветвь.

Канарейка, в отличие от других роз, не имела шипов для защиты. Её ветви гладкие и прохладные, казалось, могли переломиться, стоило чуть надавить.

А уж нежно-золотистые цветы выглядели ещё более хрупкими: меньше половины женской ладони, туго сжимающие нежные лепестки, плотно укутанные, лишь чуть-чуть приоткрывающие маленькое отверстие. Кроме умиления, они никак себя не защищали, а наоборот, вызывали желание до конца развернуть этот нежный бутон, чтобы посмотреть, какого цвета внутри тычинки.

Казалось, любой мог бы, пренебрегая беспомощными ветвями, сорвать его и вертеть в руках.

Почувствовав исходящую от незнакомца опасность, нежно-жёлтый бутон, укрываемый ветвями, беспокойно дрогнул, но в ответ получил лишь прохладные кончики пальцев, вольно гладящие его нежные лепестки и даже пытающиеся проникнуть внутрь, к сердцевине.

Затем жаркое дыхание опалило капризный бутон, заставив его вздрогнуть. В пустом, тёмном подземном руднике прозвучал низкий, глухой, едва уловимый вздох.

— Наконец-то... Я встретился с тобой.

Освободившись, маленький цветок поспешно спрятал все свои ветви и бутоны, в страхе отступил назад, не смея больше зариться на ту густую, чистую духовную энергию.

В следующий миг окутанный серебристым сиянием туман рассеялся, и из разбитого серебряного кокона вылетела огромная бабочка длиной в целых два метра.

Её тело состояло из самого твёрдого материала в этом мире и отливало металлическим серебряным холодом, а крылья, взмахивая, казались струящейся рекой — одновременно стальными и гибкими, острыми и нежными.

Маленький цветок, бережно пересчитывая свои нежно-жёлтые бутоны, проверяя, все ли на месте, был ослеплён серебряным сиянием, льющимся сверху. Подняв глаза, он невольно замер.

Он никогда не видел таких бабочек.

В отличие от тех хрупких бабочек, что хранились в памяти поколений и что доводилось видеть воочию, эта, целиком серебряная, выкованная из металла королевская бабочка внушала скорее благоговейный трепет.

Она была опасна и остра, словно таинственная серебряная луна, скрывающаяся за высотками, или кинжал, источающий холод.

Взмахивая крыльями, королевская бабочка оставляла за собой струящийся ледяной иней.

Вырвавшись из мрачных, холодных глубин земли, она устремилась к той светозарной, сияющей канарейке, не оборачиваясь.

Словно предопределённая судьбой, бабочка перелетала через горы и моря, сквозь время и жизнь, чтобы в конце концов опуститься на шёлковые лепестки розы.

Дуань Чэньлинь видел эту сцену на голографическом экране прямой трансляции. Его старший брат, переживший смертельную опасность и наконец вырвавшийся из кокона, сверкая серебряными крыльями, подлетел к той канарейке и с бесконечной нежностью и любовью поцеловал один из маленьких нежно-жёлтых бутонов.

«Плюх» — послушался звук распускающегося цветка.

Студенты в симуляторе и зрители в прямом эфире тоже, замерев, смотрели на эту сцену. На глазах сотен миллиардов жителей Империи бабочка наконец нашла свою розу и одарила её жарким поцелуем.

Картина «бабочка целует цветок» застыла в вечности неизвестно на сколько мгновений, а затем поднебесная канарейка начала медленно исчезать с верхушки, распадаясь на сверкающие потоки света, которые ручьями растекались во все стороны, словно самый яркий звёздный поток в летнем ночном небе.

Та королевская бабочка тоже постепенно рассеялась, обратившись в холодный серебристый свет, тихо струящийся лунным сиянием.

Золотое сияние и серебристый свет переплелись друг с другом, подобно тому, как солнце и луна озаряют друг друга.

Мерцающие огоньки собрались в фигуру прекрасного златовласого молодого человека. Казалось, он очень устал, поэтому мирно спал с закрытыми глазами, словно упавшая звезда, очертившая в небе длинную золотую дугу.

Шумящий ветер трепал его пушистые волосы, вьющиеся ресницы слегка подрагивали. Казалось, ещё мгновение, и он разобьётся.

Не было никого, кто, увидев это, невольно бы не затаил дыхание. Все взгляды были прикованы к этому прекрасному, хрупкому молодому человеку, и ничто другое больше не имело значения.

Участники и зрители в отчаянии мысленно кричали: «Кто-нибудь, кто угодно, спасите его!»

Альфа-сокол и альфа-фламинго расправили свои сильные крылья и с криком взмыли в небо, но в следующую секунду прекрасный молодой человек уже оказался в чьих-то горячих, крепких объятиях.

Во всей Империи почти не было человека, который не узнал бы внезапно появившегося мужчину. Он сосредоточенно смотрел на человека, которого крепко прижимал к груди. Даже несмотря на то, что его обычно твёрдый и холодный взгляд сейчас растворился, словно вода, открывая совершенно необычную, отличную от повседневной сторону, все в одно мгновение могли назвать его имя…

Имперский генерал, Дуань Чэньсэнь.

Известный альфа-бабочка с высочайшим генетическим уровнем SSS.

Когда миллиарды людей увидели этого мужчину, их напряжённые сердца снова забились в груди. Все вздохнули с облегчением.

Но, порадовавшись, что с Цюэ Цю всё в порядке, альфы, беты и омеги вдруг ощутили смутную, необъяснимую потерю.

Они с унынием подумали: «Оказывается, эта роза принадлежит только этой бабочке».

Впрочем, именно в этот момент все, осознав эту мысль задним числом, постепенно пришли к одному факту.

Цюэ Цю не был омегой с генами растения. Потому что он сам являлся растением.

Сотни миллиардов людей стали свидетелями этой сцены. Они обнаружили, что стоило лишь взглянуть на его лепестки, как усталость души отступает.

А его цветочный аромат — или, возможно, феромоны — с лёгкостью успокаивал феромонный бунт, вызванный десятками тысяч альф и омег.

Возможно, это было не под силу даже богу.

Но Цюэ Цю сделал это.

Он не был сошествием чуда, его существование превосходило богов.

Вся история Империи отныне делилась на две части: до появления Цюэ Цю и после его появления.

Этот златовласый молодой человек, неся надежду, милостиво сошёл в их мир.

С этого момента в пустыне расцвели розы, а ночную тьму разогнал рассвет.

И для этой бездонной преисподней наконец наступило спасение.

* * *

Цюэ Цю, казалось, видел сон.

Ему снилось, что он вернулся в своё истинное обличье, вольготно расправил свои изумрудные листья, встречая напоенный духовной энергией солнечный свет, и с удовольствием вдоволь напился им.

А затем он рос и рос, рос и рос, как вдруг на ветвях появились кремово-золотистые бутончики. Они покачивались на лёгком ветерке, и источаемый ими чистый, сладкий аромат привлёк огромную серебряную бабочку.

Он замахал ветвями, пытаясь прогнать её, но эта бабочка нагло привязалась к нему, всё время кружа вокруг его кремовых бутонов.

Она сказала, что хочет опылить его.

— А я могу не опыляться?

— Нельзя. Если не опылишься, не будет плодов.

— Но как же опыляться?

Маленький цветок золотистой канарейка впервые цвёл и ничего не понимал. Поддавшись уговорам, он распустил свои туго скрученные кремовые бутоны, едва показав лишь самый кончик, как бабочка тотчас же погрузила в него свои хоботки, предназначенные для сбора нектара, осторожно нащупывая сладкие тычинки.

— По-постой, подожди.

Казалось, маленький цветок не выдерживал веса опустившейся на неё бабочки. Ветви вместе с цветами слегка дрогнули, и с кремово-золотистых лепестков стекло несколько капель прозрачной утренней росы. Скатываясь, словно жемчужины, они намочили гладкие стебли листьев.

Часть росы попала внутрь бутонов, прокатилась по нежным тычинкам и, пропитавшись пыльцой, превратилась в сладчайший цветочный нектар.

Бабочка погрузила свои усики, и ароматный нектар в одно мгновение свёл её с ума. Она невольно захотела впитать ещё больше.

Но бутоны маленькой золотистой канарейки были плотно сжаты и не раскрывались, оставалась лишь крошечная щёлка на самом кончике, куда могли поместиться разве что усики бабочки, но не больше…

К тому же, маленький цветок заметил, что на конце брюшка бабочки образовался твёрдый, тугой мешочек, наполненный чем-то тяжёлым.

В таком виде туда и подавно не войти.

Почувствовав сопротивление маленького цветка, бабочка медленно вытащила усики и осторожно поцеловала тонкие, шелковистые кремово-золотистые лепестки.

В полусне маленький цветок спросил о том, что у неё на брюшке.

— Сперматофор.

— Сперматофор… что это?

— Мешочек с семенем для опыления пестика.

— Но…

Маленький цветок почувствовал, как его кружит от поцелуев. Он невольно подумал, но сперматофор на брюшке бабочки был слишком большим. Казалось, тот составлял целых 13% от всего её веса.

Если перевести на человеческий вес, то в этом туго набитом сперматофоре помещалось бы целых 19 литров воды — как большая бутыль.

Его бутончики были такими маленькими, а тычинки — такими крохотными. Разве туда могло поместиться что-то подобное…

Маленький цветок золотистой канарейки подсознательно попытался снова сомкнуть свои бутоны, но, казалось, было уже поздно.

Сила бабочки оказалась слишком велика. Опускаясь на лепесток, она смогла раскрыть сомкнутые бутоны, а затем ворваться наполненным брюшком, своими нежными ворсинками исследуя глубину тычинок, чтобы лучше провести опыление.

Лёгкий ветерок колыхал эту прекрасную золотистую канарейку. На ней сидела серебряная бабочка, крылья которой вздымались и опускались, заставляя трепетать все усыпанные бутонами ветви, истекающие сладкой росой.

А затем бабочка впитала всё это целиком.

Ветви слегка покачивались на ветру. В мерцании теней можно было смутно разглядеть, как бабочка опыляет цветок, и как переплетаются листья с цветами.

Это опыление длилось неизвестно сколько времени. Ненасытная бабочка выпила весь нектар маленькой золотистой канарейки и наконец ответила щедрым даром.

Наполненный сперматофор то сжимался, то снова надувался, и в итоге посыпал густым, как пух, снегом, обильно покрывая кремовые бутончики и укрывая толстым слоем даже тычинки.

Напоследок бабочка запечатала вход пробкой, чтобы другие самцы не покушались на помеченную ею розу. Гарантия отцовства была инстинктом, заложенным в генах каждого самца бабочки, они с рождения отлично разбирались в вопросах обладания.

* * *

Цюэ Цю с трудом открыл глаза. Всё его тело было тяжёлым, словно его переехали. Железа на затылки слегка саднило, будто по ней неоднократно прошлись острые клыки какого-то крупного пса или волка.

Железа, помимо его собственных феромонов, казалось, была до отказа набита феромонами какого-то альфы. Небольшой комочек тяжело оттягивал затылок, неприятно распирая и ноя.

Цюэ Цю поднял руку и машинально коснулся этого слегка горячего, мягкого участка на затылке.

Но не только железа была заполнена под завязку.

Он медленно сел. Всё его тело испытывало странные ощущения, словно он впервые получил контроль над ним.

Впрочем, помимо этих неприятных ощущений, сам он выглядел довольно чистым и опрятным. Видимо, его тщательно привели в порядок.

Цюэ Цю опустил руку и, мельком взглянув на запястье, увидел несколько сине-багровых с красным следов, на мгновение опешив.

Он откинул тонкое одеяло, и в лицо ударил смешанный аромат розы, резкий запах ржавчины и ещё какой-то, похожий на запах каштановых цветов.

Запах розы принадлежал ему, запах ржавчины — другому человеку.

Что касалось запаха каштановых цветов... наверное, это был их общий.

В подтверждении почти не было нужды. Цюэ Цю сразу понял, что с ним произошло.

Он холодно усмехнулся, словно для последнего подтверждения, приподнял штанину пижамы и взглянул на лодыжку.

На белоснежной коже виднелся отпечаток ладони. Нетрудно было представить, что вытворяли сильные руки, сжимая эту тонкую лодыжку. А чуть выше, сплошь лежали засосы, уходящие вверх и вниз, и даже на щиколотке.

Дверь ванной внезапно заскрипела.

Движения Цюэ Цю замерли. Шёлковая штанина выскользнула из рук, соскользнув по гладкой, бледной икре, плотно прикрыв то, что было под ней.

В следующую секунду вошёл высокий, статный мужчина, широкоплечий, с узкой талией, двадцати восьми или девяти лет, излучающий острую, режущую глаз резкость, словно начищенный до блеска кинжал.

На нём были чёрные высокие военные сапоги. Сильные ноги обтягивали форменные брюки, а при ходьбе отчётливо проступали мышцы. Сила буквально рвалась наружу.

Свободная белая рубашка была небрежно расстёгнута до груди. На влажной коже блестели капли воды, делая ткань полупрозрачной. Сквозь неё угадывались алые царапины на плечах.

Серебряные волосы были наполовину влажными, с тяжёлой водяной дымкой. С кончиков прядей ещё падали капли.

Встретившись взглядом с этими светлыми серебряными глазами, Цюэ Цю поманил его пальцем.

Мужчина небрежно бросил полотенце на ковёр с затейливым узором и широкими шагами подошёл к молодому человек, послушно наклонившись.

Тотчас его плечо пронзила острая боль.

— Ай!

Цюэ Цю со всей силы вцепился зубами в левое плечо Дуань Чэньсэня, оставив на бледной коже круглый сине-багровый след с запёкшейся кровью.

Он притянул мужчину к себе так близко, что кончики их носов почти соприкоснулись, дыхание тесно переплелось, и даже сердцебиение друг друга было отчётливо слышно.

На таком близком расстоянии Цюэ Цю и Дуань Чэньсэнь долго смотрели друг на друга. Он слышал, как дыхание мужчины становится всё тяжелее.

Спустя мгновение альфа первым нарушил молчание, склонив голову и поцеловав его.

Цюэ Цю не уклонился, позволив ему хозяйничать на своих губах.

Поцелуй длился несколько минут. К концу обоим стало не хватать воздуха, и только тогда Дуань Чэньсэнь наконец соизволил отпустить Цюэ Цю.

Мужчина тяжело дышал, а его грудь бурно вздымалась — то ли от нехватки воздуха, то ли от сильного волнения. Его серебряные глаза неотрывно смотрели на омегу, который стал ещё прекраснее от охватившей его страсти.

После поцелуя Цюэ Цю долго приходил в себя, прежде чем успокоить бурные эмоции.

Он отстранился подальше. Хотя он уже всё понял, в его душе оставалась какая-то заноза.

— Кто ты — Морф или Дуань Чэньсэнь?

В ответ на этот вопрос Дуань Чэньсэнь тихо рассмеялся и тут же снова приблизился, ни за что не давая ему отдалиться. Одной рукой он упёрся в матрас, а другой притянул Цюэ Цю к себе в объятия.

— Я и то, и другое. Или, может, ты предпочитаешь того молодого щенка тому, кого видишь сейчас?

Сказав это, он вдруг изменился в лице.

Вся его агрессивность исчезла, он поставил себя на более низкую позицию и посмотрел на Цюэ Цю знакомым, жалобным взглядом.

— Наконец-то я нашёл тебя, мама.

Дуань Чэньсэнь глубоко зарылся лицом в его грудь и потёрся, словно щенок.

— Я так скучал по тебе.

Цюэ Цю приставил руку к его лбу, удивлённый этой сценой, но, поразмыслив, решил, что это, наверное, ожидаемо.

Он отложил это и перешёл к обвинениям, отодвинув ворот пижамы и полностью продемонстрировав следы вокруг ключицы:

— Твоя работа?

Улики и вещдоки были налицо, орудие преступления — тоже в комплекте. Дуань Чэньсэню не отвертеться.

Альфа поднял голову, приблизился к мочке уха Цюэ Цю и тихо сказал:

— Это твоё наказание... Ты ведь не забыл, мама?

С этими словами он лизнул и втянул в рот холодную серёжку-кинжал.

Низкий голос раздался в барабанных перепонках Цюэ Цю, отчего его уши занемели.

С набитым ртом Дуань Чэньсэнь невнятно произнёс:

— Но я также приготовил тебе подарок.

Цюэ Цю холодно усмехнулся:

— Какой послушный, понимающий и вежливый мальчик.

— Конечно, — без тени стыда ответил Дуань Чэньсэнь. Поглаживая серёжку-кинжал на мочке уха Цюэ Цю, он невнятно произнёс: — Я подарил тебе луну и Империю. Мой...

«Возлюбленный».

Автору есть что сказать:

Надеюсь, всё понятно.

Только не говорите, что я не забочусь о Дуань Чэньсэне *руки в боки*

Дуань Чэньсэнь после всего: Меня не было тридцать с лишним глав, я это заслужил *выдыхает дым*, *поправляет ремень*. Моя жена прекрасна *продолжает некоторые действия, которые нужно скрыть*.

(О сперматофорах и колулятивных пробках у бабочек можно погуглить, довольно эротично).

http://bllate.org/book/13573/1503127