Готовый перевод Light In The Deep Alley / Свет в тёмном переулке: Глава 35

Моросящий дождь почти прекратился, дышать слегка влажным воздухом было приятно. Запись сегодня закончилась рано — они не застали вечерний час пик. Машин на дороге было немного, но скорость Цзян Цзи была заметно ниже, чем обычно. Новый дом Цинь Цинчжо был гораздо ближе к зданию студии, чем его прежнее жилище. Хотя Цзян Цзи намеренно сбавил скорость, уже через двадцать минут они прибыли на место.

Цинь Цинчжо слез с мотоцикла, снял с плеча гитару и протянул её Цзян Цзи.

— Я слышал, вы выбрали в качестве соперника «Крушение города»?

Цзян Цзи забрал гитару:

— Угу.

— Это обязательно должно быть «Крушение города»? — снова спросил Цинь Цинчжо.

Цзян Цзи посмотрел на него, вспомнив разговор Цинь Цинчжо и Ши Яо. «Он собирается отговорить меня от выбора «Крушения города?» — подумал он. Затем ему вспомнился разговор участников этой группы, и внутри него начало зарождаться раздражение. В любой другой ситуации, кто бы ни пытался его переубедить, он бы и бровью не повёл, но сейчас, перед Цинь Цинчжо, он вдруг стал колебаться. Помолчав мгновение, он спросил в ответ:

— В чём дело? Ты против?

Он ожидал, что Цинь Цинчжо продолжит его отговаривать, но тот лишь произнёс:

— С «Крушением города» будет непросто справиться... — Затем, немного подумав, Цинь Цинчжо добавил: — Вообще-то съёмочная группа просила меня отговорить тебя, но я не силён в роли миротворца. Раз уж решил драться, дерись красиво. Ты ведь взял с собой ноты, которые вы готовите к следующему выступлению? Дай взглянуть.

Цзян Цзи был удивлён. Сначала он замер, но через мгновение медленно извлёк ноты из кармана гитарного чехла и протянул их Цинь Цинчжо. Тот взял их и начал перелистывать. Три листа содержали три разные песни, и на каждом было множество исправлений. Цинь Цинчжо вспомнил, что в последние дни, заезжая на улицу Хунлу, он каждый раз слышал, как наверху репетируют, казалось, разные мелодии. Это укрепило его в мысли, что репетиции «Шероховатых облаков» идут не слишком гладко.

— Какая из этих трёх ваша финальная композиция? — спросил Цинь Цинчжо, просматривая листы.

— Наверное, та, что сверху. Демо для съёмочной группы мы записывали именно с ней, но… — Цзян Цзи не договорил.

— Ты недоволен результатом? — подхватил Цинь Цинчжо, взглянув на него. — Это правда, какой бы бунтарской ни была музыка, процесс её создания требует спокойствия. Песня, рождённая неспокойным сердцем, не приносит полного удовлетворения.

Цзян Цзи снова замолчал: Цинь Цинчжо попал в точку. Раньше его музыкальное чутьё было невероятно острым, ему было достаточно одного взгляда на ноты, чтобы понять, какого эффекта достигнет песня в живом исполнении. Но в этот раз он ясно осознавал, что с его состоянием что-то не так — в голове то и дело всплывали мысли о Цзян Кэюане, мешая сосредоточиться на написании музыки.

— Ты сегодня ещё будешь петь в баре? — снова спросил Цинь Цинчжо.

— Угу.

— Тогда не возражаешь, если я заберу эти три партитуры домой, сделаю копии и посмотрю, смогу ли чем-нибудь помочь?

После нескольких секунд молчания Цзян Цзи ответил:

— Если ты не против.

Цинь Цинчжо улыбнулся, сжимая в руке несколько листов с нотами:

— Редкий случай, когда ты не отвергаешь мою помощь. В таком случае, мне, как твоему наставнику, придётся как следует всё изучить. Нельзя же ударить в грязь лицом. Зайдёшь подождать?

Цзян Цзи слез с мотоцикла, припарковал его и пошёл за Цинь Цинчжо к его особняку. Дорога была довольно короткой, Цзян Цзи намеренно шёл на полшага позади, глядя в спину Цинь Цинчжо. Он никогда не отличался особым любопытством, но не мог отрицать, что в этот момент Цинь Цинчжо его заинтриговал. Тот не знал причину его драки с «Крушением города», но так легко проигнорировал указание Ши Яо, главного режиссёра шоу. Он не только не стал вмешиваться в их выбор соперника, но и сам предложил помочь с нотами. Странная мысль, возникшая днём, снова промелькнула в его голове: «Неужели он так добр ко всем музыкантам?» Думая об этом, Цзян Цзи спросил:

— Тебе совсем не интересно, почему я подрался?

— Если ты не хочешь говорить, зачем мне спрашивать? — Цинь Цинчжо поднялся на несколько ступенек перед виллой, приложил палец к сканеру, и замок со звуком «бип» распознал отпечаток. — К тому же, в девятнадцать лет для драки не нужна причина. Тем более, если дерётся девятнадцатилетний вокалист группы. — Он взялся за ручку двери, обернулся и с улыбкой посмотрел на Цзян Цзи. — Тогда причина и вовсе не нужна.

— Ты раньше тоже дрался?

— Я? — Цинь Цинчжо, казалось, на мгновение задумался, но тут же с улыбкой покачал головой. — Нет, что ты. Я всегда был паинькой.

Цзян Цзи молча смотрел на него. Когда Цинь Цинчжо открывал дверь, он, стоя у него за спиной, снова убедился в том, что у того проколоты уши: три прокола на хряще левого уха и два — на правом. Одних этих бунтарских проколов было достаточно, чтобы не поверить в то, что Цинь Цинчжо всегда был паинькой. Дверь открылась, и Цзян Цзи вошёл в дом вслед за ним.

Планировка нового дома Цинь Цинчжо полностью отличалась от предыдущего, да и стиль интерьера был другим. Цзян Цзи бывал в его старом доме, но тогда стоял лишь на пороге и не заглядывал внутрь. Помнилось только, что всё было в серых тонах, довольно минималистично. Но этот дом… на первый взгляд, здесь повсюду было что-то пушистое: пушистый коврик у двери, пушистый ковёр на полу, пушистый чехол на диване и пушистые диванные подушки…

— Присядь и подожди немного, — сказал Цинь Цинчжо, направляясь в рабочий кабинет. — Я сделаю копии.

Цзян Цзи не стал садиться, а пошёл за ним. Пол в кабинете был полностью покрыт длинноворсовым ковром молочно-белого цвета, на котором были разбросаны несколько дисков и нотных листов. Опершись о дверной косяк, он спросил:

— Ты что, любишь всё пушистое?

На мгновение по лицу Цинь Цинчжо скользнуло едва заметное смущение:

— Не совсем… Просто на ощупь приятно.

Цзян Цзи усмехнулся.  Причина этого тихого смешка была неясна, но Цинь Цинчжо счёл его насмешкой. В нём проснулся характер, и он сквозь зубы произнёс:

— Ну и что, если нравится? Нельзя, что ли?

— Я же не говорил, что нельзя, — ответил Цзян Цзи. — Гораздо лучше предыдущего стиля.

Цинь Цинчжо поднял крышку принтера и положил внутрь ноты:

— Какого ещё предыдущего стиля?

— Стиля безвкусного бабника.

Это был камень в огород Цзи Чи. Цинь Цинчжо улыбнулся и ничего не ответил.

Принтер издал тихое жужжание, но через мгновение раздался сигнал об отсутствии бумаги. Пока Цинь Цинчжо возился с аппаратом, заправляя в него листы, Цзян Цзи осматривал его рабочий кабинет. Пространство в двадцать-тридцать квадратных метров было заставлено всевозможными музыкальными инструментами. Одних только гитар было больше десятка, среди которых затесалось несколько весьма недешёвых бас-гитар. У окна стояло пианино, его лакированная поверхность отливала благородным блеском в лучах заходящего солнца. В другом углу располагалась полная барабанная установка, а рядом у стены стояла виолончель.

— Ты играешь на виолончели? — спросил Цзян Цзи.

— В университете я учился на виолончелиста, — ответил Цинь Цинчжо, заправив бумагу и закрыв крышку принтера. На этот раз аппарат заработал без сбоев и быстро выдал копии нот.

— Тогда почему занялся поп-музыкой?

— Нравится, вот и всё. Зачем искать какие-то причины? — Цинь Цинчжо достал копии и, подойдя, протянул оригиналы Цзян Цзи. — К тому же, поп-музыка и классика не противоречат друг другу. Их слияние может быть очень интересным.

Цзян Цзи забрал ноты:

— Можешь сыграть что-нибудь?

— Хочешь послушать? — Цинь Цинчжо с удивлением посмотрел на него, но тут же кивнул. — Конечно.

Он повернулся, взял виолончель, подвинул высокий стул и сел. Подняв глаза на Цзян Цзи, он спросил:

— Есть что-то конкретное, что ты хотел бы услышать?

— Неважно. Сыграй то, что тебе нравится.

Цинь Цинчжо, задумавшись, опустил взгляд. Через мгновение он принял решение. Пальцы его левой руки зажали струны, правая рука медленно повела смычком, и полились низкие, протяжные звуки виолончели. Это была та самая мелодия, которую Цзян Цзи сымпровизировал на втором этапе конкурса — «Жестяная банка». Цинь Цинчжо не просто скопировал мелодию Цзян Цзи. Тот услышал, что Цинь Цинчжо добавил в неё множество новых деталей, словно наложив на изначально простенькую мелодию густой, печальный фон.

Цинь Цинчжо слегка наклонил голову, и пряди волос на его лбу мягко колыхались в такт движениям. Лучи заходящего солнца окутывали его подобно лёгкой вуали, отчего казалось, будто всё его тело окружено неярким сиянием. «Словно сон», — промелькнула мысль в голове Цзян Цзи.

Но Цинь Цинчжо сыграл лишь отрывок и остановился. Отложив смычок, он поднял глаза на Цзян Цзи:

— Ну как? Неплохо?

Цзян Цзи лишь молча смотрел на него взглядом, который отличался от обычного — он казался глубже. Под этим пристальным взглядом Цинь Цинчжо стало немного не по себе. Он повернулся и поставил виолончель обратно к стене. Но в тот момент, когда он ставил инструмент, Цзян Цзи за его спиной произнёс хрипловатым голосом:

— Очень красиво.

Цинь Цинчжо перестал двигаться и на мгновение остолбенел. Затем он обернулся и с улыбкой сказал:

— Это потому, что твоя мелодия изначально очень красивая. Она прекрасно сочетается со звучанием виолончели.

Цзян Цзи ещё некоторое время смотрел на Цинь Цинчжо, а затем отвёл взгляд на пианино, на котором лежала незаконченная партитура:

— Ты обычно сочиняешь за пианино?

— Иногда за пианино, иногда на гитаре. — Цинь Цинчжо подошёл к инструменту, открыл крышку клавиатуры и, повернувшись к Цзян Цзи, сказал: — На самом деле, разные инструменты дарят разное вдохновение. Хочешь научиться играть?

Говоря это, он слегка прищурился, в его глазах плясали смешинки. Но, к удивлению, Цзян Цзи, который только что не сводил с него глаз, вдруг отвёл взгляд:

— У меня слишком грубые руки. Лучше не стоит.

— Да ладно тебе. Ты так хорошо играешь на гитаре, значит, у тебя отличные врождённые данные, — настаивал Цинь Цинчжо. — Давай начнём с этой «Жестяной банки». Это очень просто, я тебя точно научу.

— Нет, мне надо возвращаться в бар. — Цзян Цзи выпрямился, собираясь уходить.

— Ну хорошо. — Видя его настойчивость, Цинь Цинчжо тоже поднялся и с сожалением произнёс: — Тогда в следующий раз, когда будет возможность.

Проводив Цзян Цзи до двери, Цинь Цинчжо лениво опёрся о дверной косяк, наблюдая, как тот садится на мотоцикл и надевает шлем. Заходящее солнце слепило глаза, Цинь Цинчжо прикрыл их одной рукой, а другой помахал Цзян Цзи на прощание. Тот, как и всегда, не попрощался в ответ — лишь бросил на него взгляд, а затем, рванув с места, исчез вдали. Цинь Цинчжо с лёгкой беспомощностью покачал головой и, улыбнувшись, вошёл в дом.

Хоть он и был на десять лет старше Цзян Цзи, иногда он совершенно не понимал, о чём думает этот юноша. Он был уверен, что Цзян Цзи заговорил об инструментах, потому что они его заинтересовали — в конце концов, какой музыкант устоит перед их очарованием? Но он никак не ожидал, что тот так решительно откажется, когда он предложит научить его играть на пианино.

А ещё тот раз… Он ведь сам предложил купить ту фотографию, чтобы помочь ему решить проблему с долгом, но Цзян Цзи, казалось, это только разозлило… «Неужели все молодые люди в этом возрасте такие непредсказуемые?» — Цинь Цинчжо вспомнил себя в девятнадцать лет и подумал, что, наверное, так оно и есть.

Он взял только что скопированные ноты, снял со стены гитару, настроил её и, глядя в партитуру Цзян Цзи, начал наигрывать мелодию.

***

Машин на дороге стало больше. Цзян Цзи свернул в переулок и поехал по узким, ухабистым улочкам. Он ведь умел играть на пианино. В детстве Цзян Кэюань даже нанимал ему учителя. Он ведь так жаждал прикоснуться к этим чёрно-белым клавишам. Так почему же, когда Цинь Цинчжо предложил научить его играть, он подсознательно отверг его доброту?

Цзян Цзи не мог дать точного ответа. Кажется, такое случалось не в первый раз — каждый раз, когда Цинь Цинчжо проявлял к нему доброту, он не только не хотел её принимать, но и, наоборот, чувствовал отторжение. Например, тот случай. Изначально он шантажировал Цинь Цинчжо фотографией ради денег, но когда тот сам предложил купить снимок за высокую цену, чтобы помочь ему с долгами, раздражение подступило к горлу, и он не сдержался, чтобы не съязвить в ответ.

Может, доброта Цинь Цинчжо казалась ему лицемерной и вызывала отвращение? Похоже, что нет. Цинь Цинчжо не вызывал неприязни. Он всегда был мягок и тактичен, а в его доброте сквозила искренность, к которой невозможно было придраться. Иногда у Цзян Цзи даже возникало желание стать к нему ближе.

Тогда, может, бунтовала его собственная гордость? Тоже вряд ли. С тех пор как Цзян Кэюань бросил семью и исчез, оставив после себя кучу проблем, он привык к сочувствующим взглядам, смешанным с жалостью. Хотя ему это и не нравилось, отторжения он не чувствовал — ему давно стало всё равно. Он оставался равнодушным ко всей этой жалости и доброте. Да, это, должно быть, равнодушие. Так почему же он отвергал именно доброту Цинь Цинчжо?..

Ветер с глухим свистом проносился сквозь шлем. Цзян Цзи был немного растерян. Он вспомнил глаза Цинь Цинчжо, в которых плясали смешинки, и внезапно в его голове промелькнула мысль, которая ошеломила его самого. В этот миг он нашёл ответ на свой вопрос.

Дело было не в лицемерии Цинь Цинчжо и не в его собственной гордости. А в том… что доброта, которую источал Цинь Цинчжо, была слишком яркой. Такой яркой, что почти слепила. Стоило этому свету коснуться его, как все его тёмные, низменные стороны, которые не выносят света, оказывались на виду, заставляя его инстинктивно отвергать это сияние. Ведь когда человек долго сидит в темноте, от внезапного яркого света можно и ослепнуть.

В его голове зазвучал голос: «Цзян Цзи, ах, Цзян Цзи, до чего же ты смешон. Столько лет шёл на всё ради денег, опустился до того, что совесть перестала мучить, и вдруг какая-то капля неприметной доброты заставила тебя отступить. Неужели решил исправиться и начать новую жизнь?»

Он выехал из переулка, и прямо перед ним раскинулась река Лухэ. Именно здесь Цзян Кэюань покончил с собой, бросившись в воду. После смерти Цзян Кэюаня Цзян Цзи долгое время избегал этого места, всегда выбирая объездные пути. Инстинкт самосохранения заставлял его бежать от всего, что связано с отцом. Но сейчас, задумавшись, он неосознанно поехал по старому маршруту.

На берегу реки собралась толпа, все как один задрали головы и смотрели вверх с живым интересом на лицах. Цзян Цзи проследил за их взглядами и, неосознанно нажав на тормоз, сбавил скорость. После дневной мороси выглянуло солнце, и теперь на небе висела радуга.

Он снова подумал о Цинь Цинчжо. Возможно, Цинь Цинчжо для него и был той самой радугой, что висела в небе после дождя. Яркая, манящая, заставляющая остановиться и смотреть. Даже такому злодею, как он, выпал шанс поднять голову и полюбоваться ею. Но, в конце концов, радуга — всего лишь иллюзия. А иллюзии… всегда исчезают.

Он не то чтобы не хотел принимать доброту Цинь Цинчжо — на самом деле, он не смел её принять. Он боялся, что Цинь Цинчжо подарит ему ещё больше доброты, столько, что он утонет в ней и даже с жадностью захочет получить ещё.

В этом шоу он, скорее всего, проиграет. Когда всё закончится, их общению с Цинь Цинчжо тоже придёт конец. В конце концов, они изначально были из разных миров. Чем тонуть в этих чувствах, лучше заставить себя протрезветь. Жизнь должна продолжаться. Бессмысленные ожидания — лишь самый безнадёжный самообман. Нельзя позволять себе погружаться в иллюзию радуги. Иначе, когда съёмки закончатся, как он сможет снова ступить в грязь своей повседневной жизни? Он должен жить так, как раньше. Холодным, бесчувственным, способным на всё, несокрушимым. Такова жизнь для таких, как он.

Мотоцикл подъехал к бару. Цзян Цзи слез, снял шлем и пристегнул байк. Направляясь к бару, он достал телефон — на экране было два новых сообщения. Он даже не заметил, когда они пришли.

«Человек мёртв, но дело не закончено».

«Нам нужно встретиться».

Цзян Цзи на мгновение замер, а затем с каменным лицом напечатал одно слово: «Хорошо». Затем он поднялся по ступенькам и толкнул дверь бара.

http://bllate.org/book/13503/1199942