Готовый перевод Murder Script: A Slip in a Hundred Schemes / Единственный промах в безупречном плане.: Глава 367.

Глава 367.

Мрак комнаты отступал лишь перед узким лучом фонарика У Цзинланя — ни белых траурных фонарей, ни свечей. Закрепленная на лацкане миниатюрная камера-обскура чутко улавливала каждый вздох детектива, заставляя картинку на мониторе безостановочно плясать. Шэнь Ши до рези в глазах всматривался в экран: объектив упорно игнорировал фокус, превращая старую фотографию в смазанное месиво, словно кто-то щедро размазал по стеклу серую грязь.

Тяжело выдохнув, Шэнь Ши ударил по клавише пробела, останавливая воспроизведение. Он выкрутил яркость монитора на максимум, выхватил наиболее удачный кадр и загрузил его в графический редактор. Лишь после агрессивной программной резкости и проявки теней безликие пятна обрели человеческие черты.

С экрана на него смотрели шестеро: сам помещик Ли, его главная жена и четверо отпрысков.

Судя по тяжелым тканям, семейство позировало поздней осенью или зимой. Глава семьи кутался в темный костюм и пальто с густым меховым воротником. Его супруга, облаченная в светлое платье западного кроя с изящной накидкой, увенчала завитые локоны крохотной кружевной шляпкой. Супружеская чета чинно восседала в самом центре композиции на массивных стульях, чьи спинки и подлокотники утопали в витиеватой резьбе.

Годы сытой, безмятежной жизни наложили на обоих отпечаток благородной полноты.

Специфическая размытость старой пленки сглаживала морщины, придавая лицу помещика Ли мягкость и добродушие — идеальный образ хитрого, но улыбчивого дельца. Госпожа Ли, несмотря на тронувшее ее увядание, сохраняла утонченную стать; правильные черты выдавали в ней некогда ослепительную красавицу, способную вскружить голову любому юнцу.

По правую руку от отца возвышался старший сын. Двадцатилетний юноша с правильными, жесткими чертами лица и военной выправкой кутался в глухой черный френч-чжуншань и широкую накидку. Этакий типичный герой мелодрамы времен Республики, сошедший с театральных подмостков прямо в кадр.

Что касается дочерей, замерших подле матери... Шэнь Ши уже видел лица Старшей и Второй барышень в системном «Ненаправленном спойлере». Реальность ничуть не расходилась с данными приложения: обе девушки, затянутые в элегантные ципао, обладали эталонной, кукольной красотой, но перед объективом застыли натянутыми струнами, источая ледяную нервозность.

Резкий контраст вносила младшая, Третья барышня. Даже лишенный всякого родительского опыта Шэнь Ши с ходу определил: ребенку на снимке едва исполнилось три года. Девочка погибла в шесть лет, а значит, семейный портрет сделали задолго до кровавой резни в поместье.

Малышка напрочь игнорировала фотографа. Скорчившись на корточках у ног старшей сестры, она сжимала в кулачке грязную ветку и сосредоточенно царапала ею землю. Суета взрослых, вспышка магния, торжественность момента — всё это разбивалось о глухую стену ее собственного изолированного мирка.

Шэнь Ши почти вплотную придвинулся к монитору, пытаясь рассмотреть лицо девочки, но та упрямо прятала взгляд. Зато в густых волосах над правым виском, чуть развернутым к камере, белела крошечная дикая хризантема — нелепая, дешевая деталь на фоне кричащей роскоши семейства Ли. Точное попадание в слова матушки Цинь: больной ребенок, запертый в невидимой клетке разума.

Впитав каждую деталь снимка, Шэнь Ши вновь запустил видео, слегка сдвинув ползунок времени.

На экране У Цзинлань перевернул фотографию, изучая конструкцию массивного латунного изваяния. Старинная рамка оказалась монолитной ловушкой: картон намертво впаяли во внутреннюю медную пластину, а углы стянули толстыми винтами. Извлечь снимок можно лишь двумя путями — вдребезги расколотить стекло или сдирать пальцы в кровь, пытаясь выкрутить проржавевший насмерть металл.

Рамка оттягивала руки тяжестью, а холщовая сумка У Цзинланя и так трещала по швам от собранных улик. Впихивать туда еще и медный кусок антиквариата — чистое безумие. Здраво рассудив, что таскать за собой каждую найденную безделушку попросту невозможно, детектив выудил из кармана смартфон.

Раздался тихий щелчок, вспышка на миг озарила танцующую в воздухе пыль. Зафиксировав улику, У Цзинлань бережно водрузил рамку на крышку невысокого комода, оставив ее на самом виду.

Шэнь Ши находился в куда более комфортных условиях, не скованный ни смертельным страхом, ни утекающим временем. Короткий клик мыши — и сигнал улетел по Bluetooth на принтер. Механизм зажужжал, выплевывая теплый лист бумаги с обработанным кадром. Теперь он сможет досконально препарировать каждый пиксель этой семейной идиллии прямо на ходу.

…….

Первое сентября. Одиннадцать часов пятьдесят шесть минут ночи.

До рассвета оставалось ровно семь часов и четыре минуты.

Выскользнув из главной спальни госпожи Ли, У Цзинлань не раздумывая свернул налево, устремляясь в непроглядную темень восточного крыла большой резиденции.

Там, в самом конце коридора на втором этаже, затаился четвертый дзибаку-рэй — дух, намертво привязанный к месту своей гибели.

Девушка, на которую У Цзинлань только что смотрел сквозь мутное стекло латунной рамки. Вторая барышня Ли.

Из четверых детей помещика смерть не пощадила никого. Старшая и младшая дочери захлебнулись кровью в ночь на седьмой день после кончины матери — прямо во время ритуала возвращения души. Судьба же старшего сына и Второй барышни долгое время оставалась загадкой, но итог вырисовывался один: некая чудовищная трагедия оборвала их жизни, превратив в обозленных, скованных незримыми цепями призраков, навеки запертых в стенах гниющего поместья.

Черный блокнот гласил: обитательница последней комнаты восточного крыла отличалась патологической робостью. Напуганный, забитый дух, шарахающийся от незнакомцев, избегающий разговоров и впадающий в панику от прямого зрительного контакта. По современным меркам — глубочайший интроверт, задыкающийся в присутствии других.

Впрочем, прижизненная замкнутость никак не мешала ей после смерти стать свирепым, кровожадным злым духом. Одно неверное движение — и робкая дева разорвет тебя на куски.

Исписанные убористым почерком страницы содержали с добрый десяток заметок, посвященных Второй барышне — поменьше, чем у той же Четвертой наложницы, но расслабляться явно не стоило. На ходу перечитывая записи, У Цзинлань отфильтровал шелуху и вывел три железных правила выживания.

Во-первых, чтобы заставить немую призрачную девушку разжать губы, требовалась правильная наживка. Безымянные предшественники, сгинувшие в попытках разгадать тайну поместья, оставили подсказку: беспроигрышным вариантом для начала беседы служило упоминание грядущей свадьбы ее старшей сестры.

Во-вторых, Вторая барышня испытывала патологический, леденящий душу ужас перед своей младшей сестрой. Чёрные страницы настоятельно советовали: упоминая Третью барышню, следовало проявлять ювелирную осторожность. Малейший перегиб, лишнее слово — и призрак сорвётся в безумие. Последствия такого срыва предсказать было невозможно, но они гарантированно оказывались фатальными.

И, наконец, третье правило. Вторую барышню до судорог пугали перемены, сотрясавшие поместье Ли. Она смертельно устала от роли запертой в золотой клетке канарейки. Девушка отчаянно жаждала пойти по стопам старшей сестры — выскочить замуж, сбежать, раствориться. И плевать, что этот брак стал бы лишь переходом из одной клетки в другую, чуть более просторную. Главное — вырваться из проклятых стен.

Эта отчаянная жажда свободы таила в себе главную опасность. Любой зашедший в её покои мужчина, особенно молодой и миловидный, рисковал стать объектом её нездоровых фантазий. Стоило Второй барышне уцепиться за неосторожного гостя, намертво вцепившись в него призрачными когтями, и пути назад уже не было.

Кто-то из предшественников оставил в блокноте леденящее душу дополнение. Группа игроков собственными глазами видела, как Вторая барышня положила глаз на их товарища. Мертвая дева сомкнула ледяные пальцы на его запястье и, не обращая внимания на крики, уволокла жертву во внутренние покои, скрытые за тяжелыми ширмами и плотными балдахинами. В ужасе бросившись следом, люди откинули ткань... и замерли. Внутренняя комната оказалась превращена в гниющие руины. Ни пропавшего парня, ни утащившего его призрака. Растворились в воздухе. Ни живого человека, ни теплого трупа.

Для У Цзинланя эта деталь звучала как приговор. Молодой, высокий, с правильными, притягательными чертами лица — он идеально вписывался в образ спасителя, которого рисовала в воспаленном воображении мертвая девушка. Вероятность стать мишенью для брачных игр злого духа стремилась к стопроцентной отметке.

…….

Второе сентября. Ровно полночь.

У Цзинлань замер перед резными дверями последней комнаты в восточном крыле. Десять секунд на то, чтобы усмирить бешено колотящееся сердце, взять эмоции в кулак и натянуть маску спокойствия. Глубокий вдох. Выдох. Он поднял руку и трижды ударил костяшками пальцев по потемневшему дереву.

Секунда тишины. Вторая. А затем из-за двери донесся робкий, дрожащий девичий голосок:

[Кто там?.. В-войдите.]

Детектив надавил на латунную ручку. Дверь подалась на удивление легко, без единого скрипа.

Покои Второй барышни разительно отличались от коридора — та же пугающая сохранность, что и в комнатах Четвертой наложницы. Словно время застыло, не смея тронуть этот клочок пространства. Вот только роскошью здесь и не пахло. Обстановка дышала скромностью, если не сказать аскетизмом.

Прямо по курсу, у окна, скрытого тяжелыми бордовыми портьерами из бархата, расположился чайный столик на высоких резных ножках. По обе стороны от него стояли два массивных кресла с подлокотниками. Во внутреннем, спиной к окну, сидела девушка лет семнадцати-восемнадцати. Тонкая, хрупкая фигурка напряжена, спина неестественно прямая, корпус подался вперед — словно спущенная пружина, готовая в любой миг сорваться с места и броситься наутек.

[Кто ты?] — Голос призрака сорвался на испуганный писк. Незнакомый мужчина в ее покоях вызвал у девушки приступ неподдельной паники.

У Цзинлань отреагировал мгновенно, пустив в ход всё свое обаяние и актерское мастерство.

— Доброй ночи, Вторая барышня. Прошу простить за вторжение. Я новый слуга. Дворецкий велел передать это вам.

Он не стал пересекать порог. Оставшись в коридоре, детектив почтительно склонился в глубоком поклоне, вытягивая вперед руки с зажатой в них парчовой шкатулкой.

Тактика преподнесения даров, подсмотренная в записях о Четвертой наложнице, казалась идеальным ходом. Да, Третью барышню, возможно, и не требовалось задабривать побрякушками, но какая молодая девушка устоит перед изящным украшением? Имя дворецкого должно было усыпить подозрения робкого духа, заставив ее ослабить бдительность и пойти на контакт.

План сработал безукоризненно. Взгляд девушки, до этого испуганно метавшийся по фигуре незваного гостя, примагнитился к шкатулке. Колебания длились недолго. Поднявшись с кресла, Вторая барышня мелкими, семенящими шажками приблизилась к детективу.

У Цзинлань согнулся еще ниже, подстраиваясь под миниатюрный рост духа, и почтительно вложил бархатный футляр в ее бледные руки.

[Ах!.. ] — Сдавленный вскрик, в котором смешались удивление и неподдельный восторг, сорвался с губ девушки.

Внутри шкатулки, на нежном шелке, покоилось ожерелье из крупного, идеально ровного жемчуга — еще один щедрый подгон от господина Дина. В эпоху зарождения Республики, когда о культивированном жемчуге еще не слышали, подобное украшение стоило баснословных денег и считалось невероятной редкостью.

Пока дух пожирала глазами переливающиеся перламутром сферы, У Цзинлань плавным, бесшумным движением скользнул в комнату, оставив коридорный мрак за спиной.

Потребовалось несколько минут, чтобы Вторая барышня вынырнула из омута радости. Подняв взгляд на молодого человека, она смотрела уже без панического ужаса — лишь с легкой настороженностью.

[А скажи...] — Девушка запнулась, явно не зная, как обратиться к новоявленному слуге, и решила опустить формальности. —[С чего вдруг дворецкий прислал это мне?]

— Осмелюсь доложить, Вторая барышня, дворецкий как раз проводит опись имущества. Изначально эта вещь предназначалась Старшей барышне, но в свете последних событий... — У Цзинлань мастерски выдержал паузу, позволив недосказанности повиснуть в воздухе. — Поэтому он счел правильным передать ее вам.

Слова прозвучали с идеальной долей недомолвки, ровно столько, чтобы робкая девушка сама достроила логическую цепочку.

И она достроила.

[Вот как... Значит, это вещи сестры...]

Вторая барышня трепетно, кончиками пальцев извлекла ожерелье из ложа. Жемчужины размером с ноготь, гладкие, отливающие снежной белизной, ловили тусклый свет лампы. Густые ресницы девушки дрогнули, опускаясь. Между тонкими бровями залегла глубокая, болезненная складка. Лицо исказила сложная гримаса — смесь горечи, тоски и застарелой зависти, совершенно не вязавшаяся с юным возрастом.

[Я... я так ей завидовала... Правда завидовала...]

Слова призрака прозвучали тихо, почти неразборчиво, но для У Цзинланя они стали полной неожиданностью.

[Я ведь до последнего верила... надеялась, что Старшая сестра сможет вырваться... убежит из этого проклятого места...]

http://bllate.org/book/13486/2087536