Готовый перевод My White Moonlight Took Off His Women’s Clothes / Мой белый лунный свет снял с себя женские одежды [❤️]: Глава 7 Казалось, что... кроме как стать героем и спасти красавицу, другого выхода нет

Цюй Хуацзюнь сразу заметил жалость в глазах Фан Линьюаня.

Внутри его всё закипело; он буквально задыхался от злости.

Как может существовать человек, который забрал то, что ему не должно принадлежать и при этом изображать из себя невинного! Даже лицемеры из Юйшитая*, ведомства строгой императорской цензуры, не ведут себя так самодовольно и надменно. Этот — настоящий коварный злодей.

Прим.:*Юйшитай (yù shǐ tái 御史台) — императорская цензура, ведомство, контролировавшее поведение чиновников и докладывавшее о любых нарушениях императору.

Он долго смотрел на Фан Линьюаня, и слова с трудом срывались с губ:

— Да, сейчас об этом поют даже на рынках. Говорят, что маркиз Аньпин, который покорил северо-запад и получил звание генерала, без памяти влюблён в принцессу Хуэйнин. Он готов отказаться от своего положения и титулов в Золотом дворце**, от власти и богатства, лишь бы жениться на ней. И теперь, когда его желание сбылось, эта пара гармонична, как идеально настроенные музыкальные инструменты.

Прим.: **Золотой дворец — Императорский двор.

Фан Линьюань почувствовал горечь во рту. Он обернулся к Чжао Чу и увидел, что тот стоит, опустив глаза.

Словно почувствовав взгляд Фан Линьюаня, Чжао Чу поднял глаза и спокойно, безмятежно посмотрел ему в лицо.

Словно он не был вторым главным героем этих слухов.

Этот человек, по всей видимости, никогда не испытывал ни стыда ни смущения.

После короткого зрительного контакта с Чжао Чу, Фан Линьюань опустил глаза и молча отвернулся.

Но этот, казалось бы, спокойный, почти невинный взгляд Фан Линьюаня глубоко задел Цюй Хуацзюня.

— Почему же, маркиз, при такой удаче вам всё ещё нужны чужие советы? — едко усмехнулся он.

Фан Линьюань поднял глаза и посмотрел на Цюй Хуацзюня взглядом, тихим и ровным, словно гладь воды.

«Какая удача сопутствует тебе…» — мелькнуло у него в голове.

Но именно этот взгляд, направленный прямо в глаза Цюй Хуацзюню, был воспринят как смелый, даже дерзкий вызов.

— Фан Линьюань, ты действительно думаешь, что я не осмелюсь тебя тронуть?

Слуги и стражники, стоявшие рядом, поспешили убедить Цюй Хуацзюня отойти.

*

Даже когда они удалились, издалека было слышно, как слуги что-то советуют Цюй Хуацзюню, обсуждая его, Фан Линьюаня: что дескать, в двенадцать лет маркиз Аньпин мог натянуть лук весом в три камня, а в четырнадцать якобы убил голыми руками белого тигра, выращенного наследным принцем тюрков. Однозначно, этот молодой господин считался опасным. Даже если бы стражники попытались его остановить, мало кто осмелился бы сразиться с ним.

Раздался раздражённый голос Цюй Хуацзюня:

— Что такого страшного в том, что он умеет драться!

Люди снова попытались его успокоить и объяснить, насколько опасен был молодой маркиз.

Фан Линьюань слышал этот разговор издалека.

Инцидент с белым тигром действительно имел место. Но на самом деле это произошло, когда он командовал отрядом лёгкой кавалерии и повёл его в засаду на шатёр тюркского царя, и по случайному стечению обстоятельств солдаты противника как раз выпустили тигра погреться на солнышке. Он поразил зверя одной стрелой и привёз его как трофей в подарок императору.

Как же эта история дошла до столицы и превратилась в легенду о том, что он убил белого тигра голыми руками? Тогда, если следовать этой логике, то его связь с Чжао Чу должна была превратиться в романтическую легенду о Лян Чжу, где они превратились в бабочек и улетели вместе?(1)

Лицо Фан Линьюаня слегка помрачнело.

Как только они вошли в главный зал Циннин, всё вокруг будто замерло. Хуан Вэй величаво проводил их по мраморным ступеням, и каждый шаг отдавался глухим эхом под сводами зала. На золотом троне уже восседали император и императрица, сияющие в потоке мягкого солнечного света, пробивавшегося сквозь высокие окна и золотые шторы.

По обе стороны от трона стояли дворцовые служанки и евнухи, головы их были склонены с точностью, будто их шествия были частью древнего ритуала. Дым, клубящийся из пастей двух величественных золотых зверей, торжественно охватывал зал, наполняя его ароматом ладана и свечей.

— Ваши слуги выражают почтение Вашему Величеству и императрице, желая Вам десяти тысяч лет жизни, а императрице — тысячи лет, — прозвучал ровный, торжественный голос.

Фан Линьюань и Чжао Чу преклонили колени; их поступь была лёгкой, но в каждом движении ощущалась сдержанная сила. Когда они поднялись, голос императора Хунъю, тёплый и располагающий, прозвучал с высокой платформы:

— Пожалуйста, вставайте скорее. Люди, принесите стулья.

Слуги тут же подоспели, проводя гостей к их местам, немного поодаль от остальных присутствующих. Фан Линьюань сел, поднял голову и чуть прищурил глаза, всматриваясь в фигуру императора.

Хунъю сидел на троне в виде дракона, величаво возвышаясь на платформе. Его золотая мантия с широкими рукавами струилась вниз, отражая солнечные лучи. На вид ему было около пятидесяти лет. Хотя его черты лица не были выдающимися, он держался величественно, как и подобает многолетнему императору. Однако его брови и глаза были мягкими, и придворные восхваляли его за доброту и праведность.

Тем не менее, в его внешней доброте таилась твёрдость. Император Хунъю реорганизовал экзаменационную систему, приглашая талантливых людей из простонародья и, чтобы избежать чрезмерного влияния императорских родственников, создав прецедент, позволил себе выбирать женщин из простолюдинок в качестве наложниц. Результатом стало то, за последние годы атмосфера при дворе изменилась, и появилось много честных и порядочных министров.

Рядом с ним сидела императрица Цзян Хунлуань — первая императрица из простолюдинов династии Дасюань***. Её взгляд был внимателен и мягок, но в глубине таилась мудрость, которой позавидовал бы любой придворный.

Прим.: ***Дасюань - вымышленная династия и императорские персонажи.

Императрица происходила из учёной семьи в Хуайнане, и в ней ощущались и воспитание, и спокойствие тех мест, где вода течёт медленно, а ветер едва касается ивовых ветвей. Она правила с добротой и мягкостью, словно весенний дождь, питающий всё вокруг. Её взгляд был спокоен, но не холоден — когда она смотрела на Фан Линьюаня и Чжао Чу, в её глазах отражалось тихое одобрение.

— Вам двоим, наверное, непросто было прийти сюда с самого утра, — произнесла она с тёплой улыбкой. — Его Величество часто говорит, что Хуэйнин уже больше десяти лет не покидала дворец и, должно быть, сильно тоскует. — Затем, повернувшись к Императору, добавила мягко и с лёгкой шуткой:

 — Разве я не говорила вам, Ваше Величество? Маркиз Аньпин — подходящая пара для Хуэйнин. Он будет о ней заботиться.

Император Хунъю, выслушав жену, кивнул с довольной улыбкой и произнёс:

— Верно. Хуэйнин даже выглядит немного округлее.

Фан Линьюань едва не поперхнулся воздухом. Он повернул голову и невольно посмотрел на Чжао Чу.

Резкие черты лица, холодный взгляд, острые линии скул — этот человек был похож скорее на выточенный изо льда меч, чем на «округлую» принцессу. Даже если бы его окружить цветами и жемчугом, он всё равно излучал бы то же спокойное, но неоспоримое ощущение опасности.

«... И всё же, – подумал Фан Линьюань, – Император до сих пор не знал, что его «дочь» — на самом деле сын».

Великий правитель, управляющий десятками провинций, но не знающий, кто именно у него родился в семье – мальчик или девочка...

Эта мысль была настолько абсурдна, что Фан Линьюань почти проникся к нему сочувствием.

Он не смел выдать своё замешательство и быстро отвёл взгляд, сохраняя на лице выражение вежливого спокойствия. Затем встал и, склонившись в почтительном поклоне, произнёс ровным голосом:

— Я здесь сегодня только благодаря милости Вашего Величества. Если я не сумею позаботиться о Принцессе и заставлю Вас тревожиться, мне будет трудно это оправдать.

Произнося эти слова, Фан Линьюань ощутил, что никогда ещё не лгал столь искусно и убедительно. Его голос звучал спокойно, но внутри он чувствовал себя как человек, стоящий на краю пропасти — один неверный шаг, и всё рухнет.

– Пожалуйста, присаживайтесь. Когда семья собирается поболтать, мне неловко видеть, как все то и дело встают и кланяются, — улыбнулся император Хунъю.

Его голос был мягким, а уголки глаз слегка дрогнули — видимо, он был в редком для монарха хорошем настроении.

Фан Линьюань, всё это время державшийся так прямо, словно у него на спине был затянут пояс, незаметно выдохнул — наконец-то можно было дышать.

Императрица Цзян Хунлуань, сидевшая рядом, изящно подала голос:

– Всё верно. Но Хуэйнин с детства была немного вспыльчивой. Маркиз Аньпин, Вам придётся проявить больше терпения и заботы.

– Разумеется, — безупречно солгал Фан Линьюань, чуть склонив голову. — Принцесса чистосердечна и откровенна. Для меня она — настоящее сокровище.

Его слова звучали искренне и спокойно, но под тонкой оболочкой вежливости сердце билось быстрее, чем на поле боя.

Он ведь никогда не сдавал императорских экзаменов, только слышал, что учёные, представляющие свои доклады при дворе, выступают, обливаясь потом.

Теперь казалось, слухи не были преувеличением.

Произнести несколько предложений перед троном оказалось труднее, чем выждать момент, чтобы ударить мечом.

К счастью, Император выглядел довольным. Он слегка кивнул и, повернувшись к Чжао Чу, сказал с благодушной строгостью:

– Хуэйнин, теперь, когда ты вышла замуж, ты должна учиться быть хорошей женой. Слушайся мужа, уважай старших.

Как только его голос затих, в зале повисла тишина.

Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь занавеси, ложились на золотые колонны и драконьи узоры, а в воздухе вился аромат благовоний — но ни один звук не нарушал этого безмолвия.

Чжао Чу, словно и не слыша слов императора, сидел спокойно, держа в руках чашку с горячим чаем. Он чуть наклонил её, отпил глоток и опустил взгляд — спокойно, с ленивым изяществом, как человек, который слушает не наставления, а приятную музыку.

На мгновение показалось, что всё вокруг застыло.

И только лёгкий пар, поднимавшийся от его чашки, лениво таял в золотом свете — как немой ответ императору, мягкий, но вызывающий.

Император Хунъю нахмурился — тень недовольства скользнула по его лицу.

По выражению императрицы Цзян Хунлуань, сидевшей рядом, сразу стало ясно: Чжао Чу уже не впервые игнорирует слова отца.

– Хуэйнин, — мягко, но с тревогой позвала она, переводя взгляд с мужа на Принцессу, пытаясь выступить посредником. — Твой отец учит тебя, потому что беспокоится о тебе.

Чжао Чу неторопливо поставил чашку обратно на низкий столик.

Каждое движение — неспешное, изящное, будто он вовсе не замечал напряжённой атмосферы. Он по-прежнему вёл себя, словно ничего не слышал.

Фан Линьюань с удивлением наблюдал за ним.

Ведь по сравнению с Императором, Чжао Чу обычно вёл себя подчеркнуто вежливо, даже мягко.

А теперь — словно перед ним был совсем другой человек, тот, кто безмолвно стоял выше любых императорских упрёков.

Он уже собирался что-то сказать, чтобы разрядить обстановку, как вдруг услышал резкий звук — тяжёлая чашка громко опустилась на поднос в виде дракона.

Весь зал вздрогнул.

Евнухи и служанки тут же опустились на колени.

Голос императора Хунъю прорезал густую тишину, словно удар грома:

– Я к тебе обращаюсь, ты что, оглохла?!

Но Чжао Чу даже не дрогнул.

Не поднимая глаз, он спокойно ответил:

– Я слышала.

Голос — лёгкий, ровный, без единой искры страха.

Так мог ответить лишь тот, кто привык смотреть на власть с высоты, а не снизу.

Лицо императора Хунъю на миг налилось гневом, но прежде чем он успел сказать что-то ещё, императрица Цзян Хунлуань уже встала.

– Ваше Величество, забудьте об этом, — мягко сказала она, успокаивающе касаясь его руки. — Хуэйнин уже взрослая, просто не любит говорить при старших. Пусть пойдёт к сёстрам — Хуалянь и Чжижоу**** ждут её в дальнем зале.

Прим.: ****Хуалянь и Чжижоу — титулы, присвоенные Четвёртой принцессе Чжао Яо и Шестой принцессе Чжао Пэй при нынешнем дворе.

Она произнесла это с безмятежной улыбкой, как будто старалась превратить гром в тёплый летний дождь.

Император Хунъю глубоко вздохнул, посмотрел на жену, затем раздражённо махнул рукой.

Цзян Хунлуань обернулась к Чжао Чу, улыбка на её лице смягчилась ещё больше:

– Хуэйнин, иди скорее. Чжижоу недавно говорила, что скучала по тебе.

Но Чжао Чу даже не взглянул на неё.

Когда дворцовые слуги приблизились, чтобы проводить его, он спокойно встал и бросил короткий взгляд на Фан Линьюаня.

Фан Линьюань встретил этот взгляд — прямой, лишённый выражения, но всё же пронизывающий до глубины.

Мгновение — и Чжао Чу уже отвернулся, будто ничего не произошло, и, не произнеся ни слова, ушёл.

В зале повисла тишина, нарушаемая лишь мягким шелестом его одежды, скользящей по каменному полу.

Когда он скрылся за порогом, императрица Цзян Хунлуань всё ещё тихо утешала императора Хунъю, как будто старалась унять бурю в его груди.

Император Хунъю, хмурясь, взял чашку, сделал большой глоток и с шумом поставил её обратно.

Тепло чая чуть успокоило раздражение, и голос его прозвучал хрипло, но уже менее гневно:

– Интересно, откуда у неё такой скверный характер?

– Хуэйнин пошла в мать, — мягко сказала Цзян Хунлуань, сложив руки на коленях. — Ваше Величество так добр, проявите к ней немного больше снисходительности.

Император бросил на неё взгляд, в котором недовольство понемногу уступало место усталости.

Он тяжело выдохнул, позволив раздражению рассеяться.

Фан Линьюань, видя это, поднялся и поклонился:

– Ваше Величество гневается напрасно. Принцесса была добра ко мне во время своего пребывания в моём поместье, всегда уважала старших. Возможно, ей просто не хватает слов, чтобы выразить себя.

Император Хунъю взглянул на него, прищурившись, и сухо произнёс:

– Можешь сесть. Не стоит говорить за неё.

Фан Линьюань опустил голову, послушно сел обратно и, слегка склонившись вперёд, молча сжал кулаки на коленях — чтобы только не выдать, как сильно он хочет сейчас выдохнуть.

– Раз уж мы сегодня встретились, есть ещё одно дело, — медленно произнёс император Хунъю, глядя на Фан Линьюаня поверх чашки с чаем. — Пришло письмо с перевала Юймэнь. Там интересуются, когда Вы собираетесь вернуться.

Выражение лица Фан Линьюаня мгновенно дрогнуло — глаза чуть расширились, а в груди будто вспыхнула искра радости.

Вот оно.

Он вернулся ко двору месяц назад, чтобы отчитаться перед Императором. Первоначально собирался отбыть сразу после аудиенции. Однако, после того, как Император наградил его и он женился на Чжао Чу, он вынужден был задержаться в столице до сегодняшнего дня — как зверь, пойманный в золотую клетку.

А теперь, наконец, прозвучали слова, обещающие скорую свободу. Они означали, что он сможет вернуться на пограничный перевал!

Он едва не вскочил со своего места, чтобы тут же поклясться в готовности мчаться обратно на север, но…

Император тяжело вздохнул.

– Дела на перевале Юймэнь сложны, — сказал он, — но вы с Хуэйнин всё-таки молодожёны. Я не могу разлучить вас и заставить провести медовый месяц порознь.

«Разве не можешь? Конечно можешь! Более того — должен! Пожалуйста, поторопись и разлучи нас!»

Фан Линьюань внутренне чуть ли не на коленях умолял издать указ, но на лице у него отразилась безупречная преданность.

Он поднялся, сложив руки и слегка склонившись, с видом человека, чьи чувства кипят, но долг — выше личного счастья.

– Я был предан принцессе много лет, — произнёс он торжественно. — Теперь, когда я удостоился милости Вашего Величества и женился на ней, я, разумеется, не хочу с ней расставаться.

Он сделал паузу, чтобы вдохнуть — и продолжил, уже громче, с такой решимостью, будто собирался спасти весь север:

– Однако прошёл всего месяц с тех пор, как Лунси вернулся под власть Дасюань. Граница по-прежнему нестабильна, и варвары-разбойники следят за нами, выжидая. Всякий раз, когда я вспоминаю опустошённые города и следы тюркских копыт на наших землях, я не нахожу себе покоя ни днём, ни ночью и не смею предаваться романтичным чувствам.

Он низко склонился, голос его звучал благородно и исполненным тревоги.

– Пожалуйста, Ваше Величество, позвольте мне немедленно вернуться на перевал Юймэнь и дать отпор тюркам!

«А про «молодожёнов» забудем. Совсем забудем. Навсегда, если можно».

На лице императора Хунъю промелькнула сложная, трудноуловимая эмоция — будто бы гордость, смешанная с усталостью. Он бросил короткий взгляд на Цзян Хунлуань, и та слегка кивнула, как будто молчаливо соглашаясь с его мыслями.

Через мгновение император глубоко вздохнул.

– Мне и всей Дасюань повезло, что у нас есть ты, – сказал он с лёгкой улыбкой, в которой, однако, проскальзывала серьёзность.

– Вы слишком добры, Ваше Величество,– ответил Фан Линьюань, слегка склонив голову, стараясь выглядеть смущённым. На деле же он чувствовал, как внутри растёт тревога — слова Императора никогда не сулили ничего простого.

– Хорошо, — произнёс Император Хунъю, подняв руку, словно отсекая дальнейшие любезности. — На перевале Юймэнь сейчас нет достойного командира, и это беспокоит меня. Однако перед возвращением у тебя есть одно дело, которое нужно завершить. Когда с ним будет покончено, я позволю тебе вернуться на границу.

Фан Линьюань тут же выпрямился, словно боевой конь, услышавший звук барабана.

– Пожалуйста, я слушаю, Ваше Величество.

Император Хунъю слегка кивнул, и выражение его лица стало более напряжённым.

– Посланник тюрков, направленный для переговоров о прекращении вражды и начале торговли, уже в пути. Говорят, это наследный принц тюрков — Нарен Тэмуджин.

Имя упало в воздух, как камень в колодец, и Фан Линьюань на мгновение оцепенел.

Нарен Тэмуджин.

Тот самый, чей белый тигр был им застрелен.

С тех пор Фан Линьюань много раз сражался с ним и хорошо знал, насколько он может быть опасен. В прошлом году, когда он повёл свои войска к перевалу Юймэнь, именно Нарен Тэмуджин возглавлял оборону и более трёх месяцев сопротивлялся осаде Фан Линьюаня, прежде чем, наконец, был побеждён.

Тот самый Нарен Тэмуджин, с кем они столько лет играли в смертельную игру — и никто из них так и не признал поражения.

Император продолжил, не замечая, как у Фан Линьюаня чуть напряглись пальцы.

– Говорят, он человек грубый и надменный, непокорный и жестокий. Министерство обрядов готовится к его прибытию, но многие детали пока неясны. Они уже несколько раз обращались ко мне за указаниями, — император чуть нахмурился. — А я подумал: кто ещё сможет понять тюрка лучше, чем тот, кто столько раз смотрел ему в глаза на поле боя?

Фан Линьюань невольно выдохнул.

«Конечно, кто же ещё. Только тот, кому этот человек снится по ночам, как белый тигр, вырвавшийся из клетки».

Император говорил ровно, но твёрдо:

– Я хочу, чтобы ты помог мне принять посланника и проследил, чтобы переговоры прошли без осложнений. После заключения договора с ним ты сможешь вернуться на перевал Юймэнь.

Фан Линьюань молча поклонился.

Он знал: если в этих переговорах что-то пойдёт не так — на перевал он не вернётся.

По крайней мере, живым.

После того, как Фан Линьюань взял перевал Юймэнь, в степях, наконец, воцарилась зыбкая тишина. Тюрки, измученные войной, отправили послов для переговоров о мире. Согласно достигнутому соглашению, наследный принц Нарен Тэмуджин должен был прибыть в столицу через месяц — со всем своим высокомерием, гордостью и неизменной жаждой превратить любое «мирное соглашение» в шахматную партию с живыми фигурами.

Имя этого человека уже само по себе означало неприятности. Там, где появлялся Нарен Тэмуджин, покой отступал, словно песок под ветром. Его улыбка напоминала лезвие — ровная, но опасная. А переговоры с ним сулили лишь одно: кровь, пусть и под прикрытием «дипломатии».

Фан Линьюань, однако, вдруг ощутил странное тепло в груди. Он вспомнил о перевале Юймэнь — холодном, продуваемом всеми ветрами месте, где снег ложился так густо, что даже тени казались серебряными. Там всё было просто: или ты, или враг. Ни тонких улыбок, ни золочёных слов, ни ложных поклонов. Только холод, железо и правда.

– Этот смиренный слуга будет подчиняться приказам Вашего Величества и не обманет Вашего Величества, — склонил он голову, стараясь, чтобы в голосе не прозвучала слишком явная радость.

Император Хунъю удовлетворённо кивнул. В его глазах мелькнуло нечто вроде признательности — или, быть может, лёгкое сожаление.

В этот момент в зал вошёл императорский слуга и, склонившись, доложил:

– Ваше Величество, Сан Чжисинь просит аудиенции в кабинете.

Император Хунъю фыркнул — коротко, раздражённо, словно этот человек был ему уже наскучившей страницей старой книги.

– Хорошо, — сказал он, махнув рукой. — Раз ты согласился, я теперь спокоен. Уже поздно, иди в дальний зал — проведай Хуэйнин.

«Ладно, ради мира на границе я ещё немного потерплю Чжао Чу», – мрачно подумал Фан Линьюань.

Он низко поклонился, дождался, пока Император и Императрица удалятся, и направился вслед за слугой в дальний зал.

Но стоило ему приблизиться к двери, как воздух прорезал чей-то пронзительный голос — резкий и ядовитый.

– Принцесса, у которой нет даже собственного дворца, выходит замуж в чужой дом и становится «женой, которая ходит от двери к двери»***** — это ведь ты, Чжао Чу, не так ли?

Прим.: *****Идиома, означающая, что, присоединившись к семье мужа, она должна выполнять традиционные роли и обязанности жены и невестки.

Фан Линьюань застыл на пороге.

Судя по доносившимся изнутри голосам, в зале бушевал целый шторм — звонкий, звонче браслетов, с перчинкой обиды и щедрой приправой высокомерия.

— У тебя хватило наглости вернуться во дворец и засвидетельствовать своё почтение отцу-императору? Это просто смешно! — раздалось с таким ядом, что воздух в коридоре, казалось, стал гуще.

Фан Линьюань едва не закатил глаза. Ах, дворцовые ссоры — вечное эхо шелков, гордости и скуки. Он уже видел, как перед ним маячит буря, и, как человек, много раз стоявший под градом стрел, мгновенно понял: «Надо уходить. Пока жив».

Он тихо выдохнул, собрался развернуться и ретироваться с поля боя, оставив женщин выяснять, у кого из них родословная длиннее, а характер короче.

Но не успел он сделать и шага, как судьба в лице бодрого дворцового служителя громогласно провозгласила:

– Маркиз Аньпин прибыл!

Фан Линьюань мысленно взвыл.

Двери распахнулись — широкие, безжалостные, как сама судьба.

Перед ним открылась сцена, достойная художника, писавшего «Катастрофу на шёлковых просторах».

В центре зала находились три женщины, каждая словно сошла с собственной легенды.

Первая — в золоте, жемчугах и с выражением лица, будто весь мир обязан ей поясниться и замереть в поклоне.

Вторая — в более скромных одеяниях, но с лукавым блеском в глазах; она прикрывала рот кружевным платочком, как будто за этим платочком пряталась не улыбка, а целый запас ехидных комментариев.

А третья — Чжао Чу — сидел(а) в стороне, спокойно, с ледяным безразличием, словно вовсе не человек, а божество, снизошедшее посреди этого театра тщеславия.

Слуги стояли, как статуи, боясь шелохнуться, и даже муха, пролетевшая над залом, наверняка летела на цыпочках.

Когда дверь распахнулась, все головы — украшенные диадемами, шпильками, драгоценностями и сплетнями — повернулись к Фан Линьюаню.

На мгновение он оказался под осадой не стрел, а взглядов — острых, любопытных, оценивающих.

И понял: другого выхода нет.

Раз судьба втянула его в этот женский фронт, значит, остаётся лишь одно — играть роль героя, спасителя, рыцаря, который войдёт, взмахнёт рукавом и снимет осаду с принцессы (или хотя бы попытается выйти отсюда живым).

...

Автору есть что сказать:

Чжао Чу: В конце концов, есть и второй вариант.

Фан Линьюань: Какой?

Чжао Чу: Ты можешь просто оставить меня и сбежать.

Фан Линьюань: Логично… но почему ты так ухмыляешься?!

*

Примечания переводчика:

(1) Легенда о Лян Чжу

Также известна как «Любовники-бабочки» — одна из самых известных китайских легенд о любви.

Она рассказывает о трагической судьбе двух влюблённых — Лян Шаньбо (梁山伯) и Чжу Интай (祝英臺).

Чжу Интай, единственная дочь в богатой семье, убедила отца разрешить ей учиться, переодевшись в мужчину. На занятиях она познакомилась с учёным Лян Шаньбо, и между ними возникла глубокая привязанность.

Три года они учились вместе, не раскрывая правды, а когда пришло время расстаться, Лян всё ещё не знал, что его друг — девушка.

Позже они встретились вновь, но счастье их было недолгим — родители Чжу уже пообещали её другому – богатому торговцу.

Лян, узнав об этом, заболел от горя и вскоре умер.

В день свадьбы Чжу, сильный ветер заставил свадебную процессию остановиться у его могилы. Чжу спешилась, подошла к могиле и в отчаянии молила небо о воссоединении с возлюбленным.

Земля разверзлась, и Чжу, не колеблясь, бросилась в могилу.

С тех пор говорят, что из той могилы вылетели две бабочки, которые улетели вместе, чтобы никогда больше не расставаться.

http://bllate.org/book/13132/1164507