Готовый перевод King of Classical Music / Король классической музыки [❤️] [Завершено✅]: Глава 137

Когда Доренца увидел, что Эвра входит в его гостиную вместе с Цзаевым, он подошёл к старику, чтобы обнять его и сказал:  

— Эвра, давно не виделись! Ты редко навещаешь ко мне, хотя мы живём в одном городе. Что же заставило тебя зайти сегодня?  

Так как они были знакомы друг с другом достаточно давно и были старыми друзьями, Эвра пришёл без гостинцев. Он лишь улыбнулся и развёл руки. 

— Bai Ai ведь совсем скоро отправляется в глобальное турне в этом году? И мне, конечно, захотелось увидеться с тобой, прежде чем ты уйдешь. 

Чтобы поговорить со своим старым другом, через некоторое время Доренца шутливо, но вежливо попросил Цзаева оставить их одних. Перед его уходом Эвра пошутил с Цзаевым, сделав атмосферу в комнате легкой и ненапряженной.  

Но как только Цзаев закрыл дверь, лицо Эвры помрачнело. Обернувшись спиной к Эвре, Доренца налил ему воды. Поэтому, когда он обернулся и увидел лицо своего старого друга, он был ошеломлён. Присев на диване рядом с ним, Доренца спросил: 

— Итак, Эвра, полагаю, ты хочешь мне что-то сказать?  

Эвра взял бокал, но не сделал ни глотка. Вместо этого он поставил его на стол. Он серьезно посмотрел на Доренцу, наблюдая, как тот медленно выпрямился, словно осознавая… 

Что должно было случиться что-то серьезное. 

Вместо ответа Эвра вытащил толстое письмо и передал ему его. 

— Мой старый друг, есть кое-что, я не знаю, как тебе об этом сказать. Но, думаю, ты поймёшь всё, когда прочитаешь это письмо.  

— Вот почему я пришёл к тебе лично. 

Хотя письмо было достаточно длинным, Доренца не потратил на его чтение много времени. Особенно невнимательно он читал первую часть, лишь пробежавшись глазами по словам. Но как только он добрался до последних двух частей письма, Доренца замедлился, перечитывая некоторые предложения несколько раз и намного внимательные, чем остальные. 

Читая эти строки, маэстро становился всё более потрясённым. Через пару минут, он спросил:  

— Эвра… Ты уволил заместителя второй скрипичной группы, потому что… В прошлом году он накачал Лу Цзывэня наркотиками?! 

Он до сих пор прекрасно помнил тот концерт! Перед выходом на сцену этот вежливый мальчик подошёл, чтобы поприветствовать его, и он пожелал ему удачи, но концерт даже не успел закончиться, когда произошло ужасная трагедия!  

Эвра покачал головой, протягивая ему газету. 

— Нет, Доренца. Посмотри этот отчёт. 

Доренца был ошеломлён от того, что получал одну шокирующую новость за другой. Когда он ознакомился и с письмом, и с отчётом, он и Эвра долго и горячо обсуждали их содержание в гостиной. 

Вскоре стемнело, а потом наступила ночь. Дирижёр сжал кулак и наконец признался:  

— Знаешь, Эвра, я вспомнил кое о каком происшествии в прошлом, связанным с Цзаевым. Это было давно, но чтобы убийство, чтобы он был причастен к смерти Лу Цзывэня, я не могу поверить.... 

— Но Доренца! Как ты можешь не верить?! Я примерно на 90% уверен в его причастности к ситуации с наркотиками, единственное, чего мне не хватает, – это прямых доказательств! И если мы уверенны в том, что всё это организовал именно Цзаев, почему бы нам не приняться за расследование?  

— Эвра, я… 

— Доренца, я знаю, что ты добрый малый и не хочешь сомневаться в добродетели каждого человека на этой планете, но мы говорим о чьей-то жизни. Когда ты пришёл в наш оркестр, чтобы предложить Лу Цзывэню должность концертмейстера, я думал, что это будет началом его новой жизни и уж никак я не ожидал, что это предложение приведёт его к смерти. Ты не подумай, я не виню тебя, Доренца. Твои намерения были чисты. Лу Цзывэнь очень тебя уважал. Но его смерть не была случайностью. Это было убийство! Ты ведь не собираешься пустить всё на самотёк, не добившись правосудия ради Лу Цзывэня?  

В комнате воцарилась тишина.  

Прошло много времени, прежде чем раздался уверенный голос Доренцы:  

— Эвра, ты прав. Я... мы тщательно изучим прошлое Цзаева. Я в долгу перед Лу, я в долгу перед ним! 

*** 

Как главный дирижер, Доренца контролировал половину театра Bai Ai. На общих собраниях он имел право налагать вето и принимать решения по многим крупным мероприятиям. 

Доренца был хорошим человеком с добрым сердцем и имел неплохие связи. Никто особо не удивился, когда ему дали такую ​​высокую должность, ведь все знали... 

— Господин Доренца всегда добр со всеми. Его трудно вывести из себя, но если ты это сделал, пинай на себя!  

Будучи ответственным за Bai Ai столько лет, он прекрасно зарекомендовал себя как ответственный человек. Все знали, каким был Доренца. Они доверяли своему главному дирижеру. Если дело касалось управлением внутренней кухней оркестра, он был как рыба в воде. Но сейчас он узнавал всё новые и новые потребности о своем оркестре.  

Он сказал Эвре, что знает кое о чём, что Цзаев сделал много лет назад. Но это происшествие произошло давно, ещё до тех времён, когда Цзаев служил концертмейстером в Bai Ai. В то время Цзаев был заместителем концертмейстера. Он подсиживал музыканта из первой скрипичной группы, чем сильно разочаровал Доренцу. В результате с этим музыкантов произошёл некий инцидент. Цзаев настаивал на том, что тоже сожалеет о случившемся, утверждая, что всё, что случилось с музыкантом, было несчастным случаем. Так Доренце пришлось закрыть глаза на всё и назначить блестящего молодого скрипача Цзаева заместителем руководителя второй скрипичной группы. 

Но кроме этого инцидента, Цзаеву нечего было предъявить. Доренца думал, что Цзаев просто не любил молодежь, наступающую на пятки. Он и представить себе не мог, что Цзаев перейдет черту и зайдёт так далеко.  

Однако Доренца теперь сомневался в выводе, который сделал в прошлый раз...  

Где же он ошибся?  

В кажущейся единой, гармоничной атмосфере оркестра тоже притаилась ложка дёгтя. Эта была небольшая группа людей, которые занимались исключительно дедовщиной. Иногда даже из-за них музыканты покидали театр. В эту небольшую группу входили один человек из группы деревянных духовых, двое из духовой группы, двое из второй скрипичной группы и руководитель первой скрипичной группы, концертмейстер Цзаев. 

Общим между ними было одно  –  они все были старше 50 лет и принадлежали к группе самых взрослых музыкантом в театре.  

Доренца почти не мог в это поверить. Когда он сказал, что хочет узнать больше о делах Цзаева, многие участники оркестра анонимно отправили ему письма. Внезапно по гладкой, спокойной поверхности их театра пошла рябь. Во время репетиции музыкантов сознательно заставляли повторять одно и то же до десяти раз. А перед выступлением они звали музыкантов подойти на репетицию пораньше, чтобы заняться делами, которые даже не были связаны с их работой....  

Большинство музыкантов знали об этой группе единомышленников, но никому даже не приходило в голову рассказать об этом Доренце, потому что Цзаев однажды сказал: 

— Я работал с Доренцой много лет. Как вы думаете, кому он поверит? Мне? Или вам? Репетируйте лучше усерднее, а не чушью занимайтесь. 

Большинство музыкантов были совсем молодыми, только что закончившими университет. Большую часть времени у них даже не было возможности пересечься с Цзаевым. Все они принимали происходящее за правило оркестра, не решались провоцировать влиятельного Цзаева. 

Читая анонимные письма, Доренца сердито швырнул ручку на пол. Перо сломалось, и черные чернила разлились мерзкой кляксой по светлому ковру. 

Это ручка  –  подарок Цзаева на последний день рождения Доренцы. Его имя было выгравировано на колпачке. Её корпус был гладким и блестящим с уникальным металлическим блеском. Вероятно, вещь была очень дорогой. 

Сейчас, однако, Доренце больше всего хотелось втоптать её полностью в пол.  

Его оркестр... как же много скрытого было там, чего он до этого не знал! В простом, чистом мире классической музыки никогда не было места подобной грязи! 

А он не подозревал ни о чём больше десяти лет и даже ... 

Только когда блестящая жизнь была потеряна навсегда, он открыл правду. И он обнаружил это только тогда, когда вся эта грязь просочилась за пределы театра.  

— Цзаев… 

Стукнув по столу, Доренца заскрежетал зубами, его глаза налились кровью от ярости. Когда его гнев постепенно утих, его глаза начали слезиться. Слезы вины текли из его уставших, многое повидавших глаз. Он прошептал:  

— Лу, это я… Это моя вина… Мне очень жаль… 

Все думали, что его легко обмануть, раз у него добрый нрав. 

Но Цзаев, знаешь что? Не зря говорят, что в тихом омуте черты водятся. Люди, которых сложно вывести из себя из-за их мягкости и доброты, страшны в гневе.  

Даже в сравнении с Эврой, Доренцу был по настоящему пугающим в таких ситуациях. 

http://bllate.org/book/13108/1159892