Готовый перевод Desire ABO / Желание: Глава 8. Не подходи ко мне с этим грязным запахом омеги. Воняет до тошноты.

Квартира Хуа Юна находилась в трущобах делового центра Цзянху — на клочке земли, где стеклянные небоскрёбы заканчивались, а начинались тесные, тёмные переулки, пахнущие сыростью и старыми жизнями.

Гао Ту знал только примерный адрес, но на самом деле никогда здесь не бывал. Такси смогло доехать лишь до начала переулка — дальше путь преграждали сросшиеся между собой дома и бельё, натянутое между балконами. Пришлось идти пешком.

Сверяясь с сообщением, которое Хуа Юн прислал ему полчаса назад: дом, подъезд, этаж, он несколько минут петлял по узким проходам, пока наконец не остановился у облезлой шестиэтажки.

Лестничный пролёт пах нафталином и влагой, воздух был тяжелый, как в подвале. Лестница оказалась крутой, ступени неровные, и даже днём здесь царил полумрак. Хуа Юн жил на последнем этаже этого дома без лифта.

Гао Ту, чьи конечности были ватными от слабости, с тоской посмотрел вверх и тяжело выдохнул.

Именно из-за того, что во время течки он едва мог ходить, он сам когда-то переехал с четвёртого этажа на первый — холодный и с плохим освещением. Но судьба, кажется, решила посмеяться: даже сейчас, ослабший, он снова был вынужден штурмовать чёртову лестницу.

Он поднимался медленно, останавливаясь через каждые два пролёта. К тому моменту, когда он добрался до двери Хуа Юна, рубашка прилипла к спине, а чёлка, тёмная и влажная, прилипла к лбу.

Гао Ту очень беспокоился, что пот усилит запах феромонов, и пожалел, что не выбрал более эффективные инъекционные ингибиторы, а ограничился таблетками с меньшими побочными эффектами.

И это сожаление обожгло особенно остро, когда дверь перед ним открылась — и за Хуа Юном он увидел Шэнь Вэньлана.

Шэнь Вэньлан? Как он... почему он здесь?

На лице Гао Ту на долю секунды мелькнула паника, но он быстро взял себя в руки.

С невозмутимым выражением лица он поздоровался с начальником:

— Господин Шэнь. Добрый день. Я принёс документы.

Хуа Юн улыбнулся мягко, почти застенчиво:

— Спасибо, секретарь Гао, что потратили время и специально приехали.

Он и правда был очень красив. Даже несмотря на ревность, Гао Ту невольно почувствовал тепло внутри — в этой улыбке не было ни тени кокетства, лишь простая, чистая благодарность.

В этом прекрасном омеге была какая-то очень ценная внутренняя сила, вызывавшая невольное желание помочь, защитить, даже если знал, что не должен.

Он ведь тоже омега, — мелькнуло у него, — и, как и я, живёт не по силам.

— Не стоит благодарности, — сказал он ровно, доставая из портфеля зашифрованный накопитель и протягивая его Хуа Юну.

— Выполнил поручение — и поеду.

Он заставил себя сохранять душевное спокойствие, не смотреть по сторонам и поскорее уйти. Он слегка поклонился Шэнь Вэньлану с подчёркнутой вежливостью:

— У меня ещё есть дела, я пойду. Желаю вам обоим приятных выходных. До вторника.

Через приоткрытую дверь он краем глаза успел заметить хаос в квартире: коробки, новые бытовые вещи, стопки посуды, одежда, инструменты. Похоже, Хуа Юн менял все вещи в доме, внутри царил такой беспорядок, будто только что закончился переезд.

Но главное — Шэнь Вэньлан.

Человек, которого весь Цзянху знал как хладнокровного, сдержанного, и, по слухам, ненавидящего омег.

И вот он — здесь, в тёмной, обшарпанной квартирке без лифта в трущобах, в доме у молодого и прекрасного омеги!

Почему?! Ответ был очевиден.

Гао Ту побледнел, в груди будто что-то сжалось.

Выражение его лица оставалось спокойным, но шаги выдали панику, он будто бежал, стремясь поскорее убраться отсюда.

Он не хотел об этом думать, потому что, по какой бы причине Шэнь Вэньлан ни проводил выходные с Хуа Юном у него дома, это не имело к Гао Ту никакого отношения.

Он мой начальник, не больше.

Он повторял это мысленно, как заклинание.

Гао Ту был всего лишь наёмным личным секретарём. Да, он часто имел дело с личными делами Шэнь Вэньлана, вторгался в его личное пространство, и у него иногда возникала иллюзия, будто они ближе, чем есть на самом деле. Будто он вправе быть рядом.

Но Гао Ту понимал яснее кого бы то ни было: между ним и Шэнь Вэньланом были отношения часто видящихся друг с другом незнакомцев. Выражаясь красиво, он был коллегой, подчинённым Шэнь Вэньлана. Выражаясь некрасиво, для Шэнь Вэньлана Гао Ту был всего лишь удобным инструментом, как кофемашина в офисе, которую можно в любой момент заменить на новую, более совершенную модель.

Гао Ту ненавидел себя за эти нелепые, безнадёжные фантазии о Шэнь Вэньлане.

Фантазии, которые только сильнее делали его жизнь жалкой — ведь именно они заставляли его, уже десять лет безответно влюблённого, снова и снова нарушать врачебные запреты, колоть вены высококонцентрированными ингибиторами, притворяясь бетой — тем, кто не вызовет у Шэнь Вэньлана отвращения.

Он не раз мечтал — что однажды Шэнь Вэньлан наконец поймёт, что может принимать омег, что запах феромонов омег не так уж невыносим. Тогда Гао Ту сможет прекратить бесконечные инъекции тех самых подавителей, которые, по словам врача, однажды станут причиной его смерти. Он сможет открыто оставаться рядом с Шэнь Вэньланом, став тем самым "инструментом", которому больше не нужна ложь для поддержания рабочих отношений.

И вот теперь Шэнь Вэньлан, кажется, перестал ненавидеть омег. Если точнее, Шэнь Вэньлан наконец-то нашёл того омегу, ради которого готов терпеть дискомфорт. Это же прекрасная новость. Но почему-то это необъяснимо опечалило Гао Ту, заставив его почувствовать себя ещё более жалким.

Секретарь с каменным лицом, но сумбуром в голове сделал несколько быстрых шагов — и вдруг услышал за спиной:

— Подожди.

Шэнь Вэньлан вышел за ним, голос его прозвучал ровно, но с тяжестью, от которой внутри всё похолодело:

— Секретарь Гао, куда ты так спешишь? Возвращаешься, чтобы… продолжить утешать партнёра?

— А?.. Эм... — Гао Ту вынужденно обернулся, и только теперь понял: начальник, скорее всего, видел причину его отпуска — ложную строчку в заявлении, написанную, чтобы прикрыть собственную природу.

Он поднял голову, натянуто улыбнулся:

— Да, господин Шэнь. Простите, что мой внезапный отпуск доставил вам неудобства.

— Ничего страшного, — коротко ответил тот. — Секретарей у нас хватает. Без тебя мир не рухнет.

— Да… конечно, — едва слышно сказал Гао Ту.

Шэнь Вэньлан был альфой класса S, и его голос, как и запах феромонов, был властным, насыщенным — от него невозможно было отмахнуться.

Феромоны, смешанные с лёгкими нотами ладана и ириса, напоминали столкновение силы и желания — запах власти, уверенности, огня. Один вдох — и в груди загоралась искра желания, которую невозможно было потушить.

Гао Ту даже не смотрел прямо, но уже чувствовал, как его температура снова поднимается. Кожа на лбу покрылась потом, дыхание сбилось. Он с трудом произнёс:

— Господин Шэнь, есть… ещё распоряжения?

Шэнь Вэньлан шагнул к нему. В воздухе повис знакомый аромат — дорогой парфюм, впитавший в себя нотки его природных феромонов альфы.

В теле Гао Ту всё сжалось. Сейчас, во время пика цикла, каждый вдох отдавался болью. Он судорожно впился пальцами в бёдра, чтобы не потянуться вперёд. Всё его тело просило — обними, прижми, разреши мне быть рядом.

Стиснув зубы, заставляя себя избегать источника своего безумного внутреннего томления, он сделал усилие и отступил на шаг.

Шэнь Вэньлан остановился, выражение его лица стало крайне мрачным. Высокий и статный альфа нахмурился, чуть наклонился и, втянув воздух, резко произнёс:

— Прежде чем выйти на работу, приведи себя в порядок. Ты не чувствуешь, что от тебя несёт омегой?

Слова ударили, как пощёчина.

Гао Ту вздрогнул, щеки, только что пылавшие, моментально побледнели.

— Прошу прощения, — выдохнул он, низко поклонившись.

Шэнь Вэньлан смотрел сверху вниз, холодно, почти с отвращением:

— Не приближайся ко мне с этим грязным запахом омеги...

Он чуть помедлил и добавил тихо, но так, что в воздухе будто хрустнул лёд:

— Воняет до тошноты.

Вспоминая тот подавленный, поникший вид секретаря-беты, Хуа Юн, листая ленту Шэн Шаоюя, украдкой посмотрел на Шэнь Вэньлана, с самого ухода Гао Ту стоявшего у окна с мрачным лицом.

— Чем же именно воняет секретарь Гао? — не выдержал Хуа Юн, поднимая глаза от телефона. — Горьковатый и мягкий аромат, выдержанный в глубоких нотах шалфея, пусть и не такой сладкий, как самые распространённые среди омег цветочные или фруктовые запахи, но, по-моему, запах вполне приятный.

Шэнь Вэньлан мрачно взглянул на него:

— Если я сказал, что воняет, значит, воняет. Какое тебе дело? 

И, словно вымещая злость, он раздражённо пнул стоявший рядом чемодан.

— Закончил с переездом? Отдай телефон, я пойду.

Хуа Юн вздрогнул от этой резкой смены тона, опустил глаза и поспешно кивнул:

— Ага, спасибо, что помог с переездом. Но я ещё не всё пролистал, верну, когда закончу.

В мыслях он устало вздохнул: Ладно, действительно не моё дело. Лучше не связываться с этим непонятно с чего разозлившимся волком.

Гао Ту вернулся домой в полнейшей прострации. Он снова измерил температуру — как и ожидалось, она поднялась: с 37.8 перед выходом взлетела почти до 39.

В таком состоянии нельзя было принимать душ, но он всё равно пошёл в ванную, включил воду на полную и стал старательно смывать запах собственных омега-феромонов. Хотел — нет, жаждал — стереть с тела всё, что напоминало, кто он.

Выйдя из душа с тяжёлой головой и ватными ногами, Гао Ту посмотрел в зеркало — на усталое, совершенно обыкновенное лицо. Щёки пылали — не от стыда, а от того, что даже лёгкий аромат желанного альфы способен был вызвать жар, дрожь, боль.

Его кадык дёрнулся, а глаза наполнились влагой.

Предупреждение врача всё ещё звучало в ушах, но Гао Ту не хотел его слушать.

Он зажал шприц в зубах, снял защитный колпачок с иглы и медленно ввёл острие в слегка вздувшуюся вену. Лёд ингибитора пронзил руку, распространился по телу, оставляя после себя выжженную пустоту.

Спустя несколько минут и действие, и побочные эффекты ингибитора обрушились на него. 

Без обезболивающего было почти невыносимо. Согнувшись, Гао Ту постоял, опершись о раковину, пока у него не появились силы двигаться дальше.

Терпя мучительную боль, он устало дошёл до спальни, повалился на кровать, натянул одеяло на лицо и тело, то зябнущее, то пылающее, и закрыл глаза.

В комнате стояла тишина — только его дыхание, сбивчивое, неровное, отдавало отчаянием.

Озноб и жар сменяли друг друга, накатывая волнами.

Гао Ту, весь в поту, свернулся клубком на постели и, обхватив себя руками, постепенно утратил связь с реальностью.

Перед тем как окончательно провалиться в беспокойный сон, он вспомнил — как впервые увидел Шэнь Вэньлана.

Тот тогда был ещё старшеклассником: в безупречно выглаженной форме, с безмятежным лицом стоял на трибуне. Его голос был спокоен и мягок, он с достоинством делился историей своего благотворительного проекта — поддержки малоимущих студентов своего возраста.

Юноша на сцене был не только исключительно добр, но и невероятно красив: статный, с благородной осанкой и пленительной внешностью, от которой невозможно было оторвать глаз.

А Гао Ту, стоявший внизу, среди тех самых "подопечных", переживал свою вторую в жизни течку. В помутнённом сознании ему почудилось, будто он увидел ангела.

Он с трудом держался на ногах, и тогда ему захотелось лишь одного: даже умирая, я не хочу уходить от этого человека.

Он стоял, едва дыша, лишь бы задержаться ещё хоть на мгновение рядом.

Программа "Генных ножниц" Шэнфан Биотех снова застряла на месте, несмотря на громкие обещания.

Спустя месяц после начала работ на ежемесячном общем собрании Шэн Шаоюй сорвался. Гнев у него был редкостью — но если уж вспыхивал, то воздух в зале буквально дрожал. Он сидел во главе стола, холодный и ослепительный, и говорил резко, словно швырял каждое слово, острое, как осколок стекла:

— Месяц назад вы уверяли, что есть результаты, — голос Шэн Шаоюя гремел по залу. — Где они? Одни слова! После проверки оказалось, что девяносто девять процентов ваших так называемых "разработок" слизаны с открытой базы данных HS Group! Это, по-вашему, прогресс?! Это называется халтура!

Он резко откинул стул.

— Я требую настоящего прорыва, а не эту дрянь, которой вы прикрываете собственную лень!

Начальник научной группы стоял, опустив голову, не смея даже дышать.

При Шэн Фане отдел прикладных исследований получал щедрое финансирование, но за годы так и не представил сколь-либо значимых результатов. Шэн Шаоюй, едва заняв кресло, понял: в команде царила вялость, а высокие зарплаты давно перестали что-либо стимулировать.

Поэтому он начал реформу с хирургической точностью: впервые привязал оклады к результатам, ввёл жёсткую систему отчётности и создал специальную комиссию по контролю исследовательских достижений, чтобы отсечь имитацию деятельности.

После того совещания начальника лаборатории сняли, а на вакантные посты уровней P8 и P9 поставили молодых специалистов — впервые за историю компании.

В этот день атмосфера в офисе была почти осязаемо тяжёлой.

Шэнь Шаоюй весь день просидел в кабинете, не отрывая взгляда от экрана, пока солнце не скатилось за окнами башни.

Незадолго до конца рабочего дня в дверь тихо постучал Чэнь Пиньмин и вошёл с папкой и конвертом в руках.

— Господин Шэн, — почтительно произнёс он, — вот счёт за этот месяц от госпожи Шу.

Он положил на стол распечатку.

Омега Шу Синь, его нынешняя спутница, за месяц потратила свыше миллиона: сумка Hermès Mini Kelly II из крокодиловой кожи цвета J5 с серебряной фурнитурой, три комплекта одежды от Chanel и не меньше восьми пар обуви— стандартный список прихотей.

Шэн Шаоюй лишь мельком глянул на итоговую сумму, без эмоций подписал платёж и, не поднимая головы, лениво спросил:

— А это что?

— А, это, — Чэнь Пиньмин положил крафтовый конверт на стол. Он был туго набит, распушаясь. — Это секретарь Хуа из HS Group попросил передать вам.

В конверте лежала первая выплата наличными, которую Хуа Юн вернул Шэн Шаоюю — двадцать тысяч. К деньгам прилагалась небольшая записка — благодарность, написанная от руки.

Шэн Шаоюй вдруг вспомнил, где живёт Хуа Юн, и снова взглянул на две пачки банкнот. Эти деньги, выкроенные неизвестно какими лишениями, вероятно, не покрыли бы даже стоимость пряжки той сумки из крокодиловой кожи Шу Синь.

Он и не понял, почему от этого сравнения в груди появилось странное ощущение — будто что-то мелкое, острое и неприятное шевельнулось под рёбрами.

Редкий экземпляр, эта орхидея, — с усмешкой подумал он.

Такие люди, как Хуа Юн, которые отказывались становиться спутниками Шэн Шаоюя, предпочитая тяжким трудом зарабатывать на возврат долга, в наше время уже стали редкостью.

Эта прекрасная орхидея, должно быть, принадлежала к вымирающему виду — упрямому до крайности, с гипертрофированным чувством собственного достоинства, но при этом — чистому, до невозможности.

В наше время, пожалуй, даже школьники знают: во всём нужно искать максимальную выгоду.

Шэн Шаоюй усмехнулся, сам того не замечая. Но улыбка быстро спала.

Перед глазами всплыло тонкое запястье Хуа Юна — выглядывающее из рукава старого, давно выстиранного свитера, где ткань местами скаталась, но всё ещё бережно заштопана. Казалось, стоит лишь слегка сжать — и оно хрупко треснет, как тонкое стекло.

Неожиданно в груди что-то кольнуло — лёгкая, беспричинная горечь.

Шэн Шаоюй раздражённо отогнал это чувство, списав всё на усталость от затяжных переработок.

http://bllate.org/book/12881/1132968