Готовый перевод I Disguised Myself as a Maid at the Count’s House / Я переоделся служанкой в доме графа: Глава 1. Граф Эллиот Сеймур Гластон (часть 2)

На следующий день после дождя в городе Вудвиль дул промозглый, тоскливый ветер. Луис, волоча тяжёлую сумку с ваксой и щётками для чистки обуви, семенил по улице, ловко огибая лужи, расползшиеся по мостовой.

Как и большинство мальчишек-чистильщиков его лет, он был одет бедно и не по размеру. Рукава и штанины давно стали коротки, старые ботинки разошлись и местами зияли дырами. 

Но лицо у Луиса, удивительно нежное, почти хрупкое, этому наряду совсем не соответствовало. Длинная шея и тонкие запястья, выглядывавшие из поношенной одежды, были белыми и изящными. Даже некоторые прохожие, проходя мимо, оглядывались и смотрели на него с нескрываемым интересом.

Есть хочется. Кажется, живот скоро прирастёт к позвоночнику.

Вопреки своей благородной внешности, мысли Луиса были жалкими и полными отчаяния. За последние два дня он съел лишь чашку кукурузной каши, которую вчера вечером проглотил впопыхах.

Каша была отвратительной, почти как помои, но он выскоблил миску дочиста. После целого дня ходьбы под дождём и полученных побоев это была первая еда и любой вкус показался бы вкуснее угощения.

Зато сегодня фортуна наконец улыбнулась. В отличие от вчерашнего дня, когда не нашлось ни одного клиента, сегодня он почистил обувь девяти джентльменам и получил щедрые чаевые. После того как отложил деньги для Берка, у него всё ещё что-то оставалось.

Если поторопиться, может, ещё останется хлеб по два пенса.

Мысль о том, что на оставшиеся деньги он сможет купить хлеб, заставила Луиса ускорить шаг. Даже дешёвый, с опилками, хлеб даст ему хоть немного сил.

Он шёл, почти насвистывая, когда у угла перед самой пекарней вдруг остановился. Прямо на мостовой сидел рыжеволосый мальчик и горько плакал. Луис знал его.

— Бен, что случилось? Кто это сделал?

Бен был самым маленьким и слабым среди сирот, работавших чистильщиками. Приглядевшись, Луис увидел синяк под глазом и кровь, запёкшуюся на губах.

Испугавшись, он потянул короткий рукав и осторожно вытер Бену рот. Тот, словно больше не в силах сдерживаться, разрыдался ещё сильнее, крупные слёзы одна за другой падали на камни.

— Карманники... — всхлипывал он. — Все деньги забрали. Я не хотел отдавать, так они начали бить…

— Ах, Бен...

Луис подумал, что Бену, пожалуй, было бы разумнее просто отдать деньги. Его тело было сплошь покрыто синяками, и большая их часть появилась вовсе не сегодня.

Главарь сиротской шайки, Берк, изображал благодетеля, заботящегося о детях, а на деле требовал с них плату в обмен на крышу над головой. Дети из их приюта с утра до вечера чистили обувь, продавали цветы, но стоило кому-то не собрать положенную сумму, как расплата следовала без пощады — их жестоко избивали.

Бен был слаб здоровьем и совсем не умел заискивать перед людьми, поэтому часто возвращался с пустыми руками. Уже четвёртый день он почти не приносил денег, а вчера его избили так сильно, что он потерял сознание. Украденные сегодня монеты были для него вопросом выживания.

— У меня сегодня наконец-то были клиенты… а всё равно ничего не вышло, — пробормотал он и закашлялся. — Кх-х…

— Бен, ты сможешь встать? Обопрись на меня.

— Ничего… кх… справлюсь…

Кашель не прекращался. Тщедушный от природы мальчик да ещё избиваемый день за днём, не мог быть в порядке. Каждый раз, когда Бен заходился кашлем, на сердце у Луиса становилось всё тяжелее.

Бен был его единственным другом. В отличие от остальных, сирот с рождения, Луис до тринадцати лет жил с матерью в лесу и лишь потом оказался среди них. Когда он впервые попал в город, только Бен отнёсся к нему по-настоящему тепло.

— Иногда я думаю, что лучше бы мне быть омегой. Тогда бы меня не били и не морили голодом.

Бен произнёс это так просто, словно не понимал, что говорит. Луис вздрогнул и замахал руками.

— Не говори так. Ты же знаешь, чем всё это заканчивается для омег.

— Будь я на твоём месте, Луис, я бы уже давно попросился в переулки, — упрямо продолжил Бен. — Берк же говорил, что ты хоть и бета, но красивый, клиентам понравишься.

Берк, мошенник и сутенёр, нередко отправлял повзрослевших сирот в бордели. Многих девочек забирали туда едва ли не сразу после совершеннолетия. Мальчики-омеги и даже беты, если у них была привлекательная внешность, тоже становились объектами его внимания.

В последнее время больше всего Берк присматривался именно к Луису. Не скрывай он свою природу омеги, его давно бы уже забрали. В который раз дав себе зарок ни в коем случае не раскрываться, Луис сказал с полной серьёзностью:

— Всё равно. Нельзя идти на такое. Каждый человек ценен сам по себе.

— …Ты иногда странные вещи говоришь, — тихо отозвался Бен.

На равнодушный ответ Бена Луису нечего было сказать. Когда они с матерью жили в лесу, её слова о том, что "каждый человек бесценен", казались ему чем-то само собой разумеющимся, не требующим доказательств.

Но сейчас, глядя на Бена, покрытого синяками с головы до ног, эта вера вдруг показалась пугающе наивной. В приюте уже шептались, что Бен не переживёт зиму. Какая польза от веры, если она не может спасти даже одного человека?

— …Возьми. Тут хватит на плату, и ещё останется — купишь что-нибудь поесть.

Луис с самого начала теребил в кармане монеты, и теперь, наконец, решился. Он сунул мальчику пригоршню монет, и тот от удивления округлил глаза.

— Ты что, всё отдаёшь? А как же ты? Тебя ведь вчера тоже били.

— Со мной всё будет в порядке. Ладно, увидимся потом!

Луис вырвался и убежал, не дав Бену схватить себя. На душе было легко и даже радостно, но карманы опустели, а живот по-прежнему ныл от голода. Нужно было искать новых клиентов.

Первое, что пришло на ум, — район портновской лавки. Джентльмены, купившие новую одежду, часто заодно чистили и обувь, так что это было выгодное место. 

Хозяин лавки обычно не подпускал грязных чистильщиков к своей двери, но для Луиса делал исключение. Он разрешал ему работать прямо перед магазином и иногда даже делился остатками еды.

Правда, в последнее время Луис избегал этого района. Взгляд и прикосновения хозяина стали казаться ему слишком липкими, слишком неприятными.

— …Другого выхода сейчас нет.

Стиснув зубы, Луис направился к лавке. Он надеялся, что хозяина не будет на месте, но едва приблизившись, увидел, как дверь открылась и оттуда высунулась мужская голова.

— Луис! Давненько тебя не было.

Луис вздрогнул, но заставил себя выглядеть вежливо:

— Здравствуйте. Можно я здесь почищу обувь?

— Конечно. Кстати, ты уже обедал? Я тут сделал пастуший пирог, но попался привередливый клиент, даже не притронулся. Хочешь немного?

— Нет, я просто...

— Видимо, правда холодно. Ты совсем бледный. Не стесняйся, заходи внутрь. Здесь тепло.

Мужчина улыбался добродушно и манил его рукой. Разум твердил об опасности, но в животе громко заурчало, а пальцы от холода уже почти не слушались. 

Из-за занавески тянуло теплом и запахом горячей еды. Для измученного Луиса это было слишком сильным искушением.

Он сделал шаг к двери лавки.

— Тогда... ненадолго...

— Вот и славно. Идём со мной. Покушаешь в задней комнате.

Толстыми пухлыми пальцами хозяин лавки схватил Луиса за запястье и повёл в глубину помещения, во внутреннюю комнату. Когда он отдёрнул занавеску, показалась старая кровать.

— Присаживайся-ка сюда.

Мужчина сел на край и силой усадил Луиса рядом с собой. От дурного предчувствия лицо Луиса потемнело, но тот лишь продолжал ухмыляться, липко и неприятно.

— Сколько тебе в этом году?

— Я... я не...

— Когда взрослый спрашивает, нужно отвечать.

— ...Девятнадцать.

— Ну вот, уже совсем большой.

Едва он ответил, как другая рука мужчины тяжко опустилась Луису на бедро, точно огромный удав, ползущий по его ноге.

Запоздалое раскаяние накрыло волной. Сюда не стоило заходить с самого начала. Луис попытался вырваться, но хватка только усилилась.

— Тяжело, наверное, ботинки чистить? Вечно так жить ведь не будешь.

— Всё в порядке. Я… я, пожалуй, пойду. Всё-таки…

— Сиди спокойно. Я из жалости говорю. У Берка тоже глаз намётан, он и сам рад был бы тебя в заведение сдать. Чего ты мучаешься-то?

Луис стал совершеннолетним всего неделю назад. Никакого праздника не было — Берк лишь вызвал его к себе, начал твердить про бордель и влепил пощёчину.

От обиды и страха у него покраснел кончик носа, и лицо стало ещё более хрупким, почти беспомощным. Мужчина шумно сглотнул и придвинулся вплотную. Рука, мявшая бедро, медленно поползла выше, к внутренней стороне.

— П-пожалуйста… отпустите.

— Гляжу, ты не такой уж дурак, — усмехнулся он. — Вместо того чтобы обслуживать всех подряд в притонах, лучше иметь дело с одним надёжным человеком. Со мной, например. Разве не так?

— Отпустите, я сказал!

— Сколько ты Берку каждый день носишь? Шиллингов пять? Я могу платить за тебя. А ты будешь приходить сюда ежедневно. Если будешь слушаться, пирогов и хлеба будет вдоволь.

— Нет! Не надо, отпустите!

Мужчина, кряхтя, попытался стянуть с Луиса штаны, а затем потянулся к его рубахе. Старая ткань с треском разорвалась пополам, и в отчаянии Луис вцепился зубами в его руку.

— Ай! Ты что, с ума сошёл, щенок?!

Разозлённый мужчина вскинул руку, собираясь ударить. Проведя шесть лет среди сирот, Луис давно привык к побоям и среагировал мгновенно — он резко уклонился, уходя от удара.

— Ах ты, грязный оборванец! Моё расположение, значит, ни во что не ставишь?!

Мужчина несколько раз промахнулся, и от этого лишь ещё больше взбесился. Лицо его пошло багровыми и синеватыми пятнами. Он уже схватил кожаный ремень и замахнулся, собираясь ударить, когда…

Но в этот момент по телу Луиса пробежали мурашки — и не от мужчины, а от странного аромата, что вдруг коснулся его обоняния. Сладкого, как карамель, но гораздо более глубокого, тяжёлого, благородного. От него несло властью и холодной уверенностью. Луис понял сразу, без раздумий.

Феромоны. Альфа?..

Это были самые сильные феромоны, какие ему когда-либо доводилось чувствовать. Стоило вдохнуть, и казалось, что аромат заполняет голову, грудь, каждую клеточку тела.

В отличие от большинства омег, Луис умел полностью скрывать свои феромоны. После смерти матери не осталось никого, кто знал бы, что он омега.

Но сейчас, лишь от мимолётного прикосновения этих далёких феромонов, у него закружилась голова.

От коленей вверх пополз холодок, щекочущий и липкий. Тщательно сдерживаемый собственный аромат будто рвался наружу, грозя вырваться из-под контроля.

Аромат приближался. Становился всё гуще, всё сильнее.

К тому моменту, когда за занавеской внутренней комнаты послышался звук открывающейся двери, Луис уже чувствовал неприятное, тягучее щекотание внизу живота.

— Здесь кто-нибудь есть? Почему в лавке ни души?

Прозвучал холодный, бесстрастный голос, и портной, собиравшийся замахнуться ремнём, вздрогнул и поспешно выскочил из внутренней комнаты.

— Простите, ваша светлость… я всего лишь на минуту отвлёкся…

Через узкую щель в раздвинутой занавеске Луис увидел спину портного, согбенную в поклоне, а за ним — фигуру стоявшего мужчины.

Его волосы были цвета жидкого золота, глаза — пронзительно-синие, будто осколки зимнего неба. Красота его напоминала мраморную статую под лунным светом: холодную, безупречную, пугающе далёкую.

Это же...

Это был Эллиот Сеймур, граф Гластон.

http://bllate.org/book/12867/1132547