Готовый перевод Old Wounds, New Growth / Прежние узы, новое начало: Глава 15.

Вечером я вернулся домой. Цзян Чи уже давно закончил играть в баскетбол на минус втором этаже и ждал меня в компьютерной комнате, чтобы вместе засесть за игры.

Картошка вышел из лифта и ждал, пока тетушка вытрет ему лапы. Я поднялся на третий этаж, и мы с Цзян Чи включили наши компьютеры. Поставив рядом очищенные Ли Чишу лонганы, я собрался идти в душ. Но едва закрыв за собой дверь компьютерной комнаты, я снова открыл ее и, указав на коробочку с фруктами, предупредил:

— Не смей их есть.

Цзян Чи только начал отрывать свою задницу от стула, как тут же сконфуженно сел обратно.

Приняв душ, я накинул банный халат и встал перед зеркалом. Я вглядывался в отражение так же, как делал это на протяжении бесчисленных дней с момента своего возвращения.

Восемнадцатилетний Шэнь Баошань не слишком отличался от двадцативосьмилетнего. Но если быть точнее — не отличался от того двадцативосьмилетнего меня, каким я был до того, как Ли Чишу заболел.

Я из тех людей, кто почти ничего не принимает близко к сердцу. О таких говорят, что они медленнее стареют, по крайней мере, внешне. Первые двадцать с лишним лет своей жизни я прожил, словно парус на ветру[1]. Будь то семейные обстоятельства или врожденные таланты — все было на высшем уровне. Слишком многое давалось мне легко, стоило лишь плюнуть[2]. А если приложить немного усилий, так я становился первым. В те годы я следовал лишь желаниям своего сердца, а, сдав выпускные экзамены, уехал за границу и вернулся лишь спустя два месяца. После этого я наобум выбрал архитектуру — направление, которое совершенно не совпадало с семейным бизнесом.

Впрочем, семье было все равно, как я растрачиваю свою юность. Они всегда и во всем меня поддерживали. Пять лет бакалавриата. На четвертом курсе я получил оффер в Германию. На выпускной церемонии соседнего инженерно-строительного института я за компанию присел рядом с Ли Чишу и спросил, какие у него планы. Он ответил, что собирается выйти на работу в студию, которую порекомендовал преподаватель.

[1] 一帆风顺 [yī fān fēng shùn] — букв. попутный ветер раздувает парус; обр. в знач.: без препятствий, гладко; проходить гладко; как по маслу.

[2] 唾手可得 [tuòshǒu kědé] — стоит лишь на руки поплевать, и дело сделано; обр. раз плюнуть; дело в (практически) шляпе; как два пальца об асфальт; легко доставаться.

Тогда я спросил Ли Чишу, почему он не идет в магистратуру. С его успеваемостью он мог без проблем пройти просто по рекомендации, не сдавая экзамены.

Ли Чишу, опустив голову, улыбнулся и сказал, что один год обучения в магистратуре стоит больше десяти тысяч. И что, обдумав все, он решил, что лучше пораньше начать работать.

— А ты? — спросил он меня спустя некоторое время.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что эти два слова, которые так небрежно прозвучали из уст Ли Чишу, на самом деле потребовали от него огромного мужества.

Я выключил экран телефона, на котором все еще горело уведомление на немецком языке, и ни с того ни с сего ответил:

— Так же, как и ты. Собираюсь… остаться здесь и работать.

Он очень сильно удивился, думая, что я буду тем человеком, который пойдет в магистратуру.

Я засунул телефон в сумку и сказал:

— Какой смысл в этой учебе? Целыми днями помогать профессорам чертить схемы и делать проекты. Самому зарабатывать деньги — вот где настоящая свобода.

Позже, вспоминая университетские годы и наши с Ли Чишу отношения, я всегда описывал их как «ни соленые, ни пресные»[3]

[3] 不咸不淡 [bùxián bù dàn] — ни соленые ни пресные; обр. невыразительные, скучные.

Ни соленые, ни пресные… Неужели я действительно относился к нему так равнодушно?

Тогда почему каждый раз, когда шумная и оживленная толпа студентов спускалась по лестнице, выходя из здания строительного института, я всегда выискивал в ней чей-то силуэт? Почему, когда услышал, что Ли Чишу собирается снимать жилье, я на следующий же день тайком пошел и отменил сделку о покупке одноуровневой квартиры? Почему я несколько лет прожил в квартире, площадью меньше ста квадратных метров?

Ведь очевидно, что условия там были не такими уж и хорошими, но за два месяца до окончания первого срока аренды я лишь раз взглянул на Ли Чишу, и встретив его взгляд, в котором таились тревога и робкий намек, я тут же, не раздумывая, спросил:

— Я планирую продлить аренду еще на два года, хочешь остаться со мной?

В те годы, когда мы взаимно не разоблачали друг друга, неизвестно, кто больше боялся своих чувств.

Спустя долгое время, одной ночью, даже не сняв рабочую рубашку и пиджак, насквозь пропитанный запахом алкоголя, Ли Чишу постучал в дверь моей комнаты. С трудом удерживая покрасневшие глаза открытыми, он скрупулезно перечислил каждую монетку, которую накопил за эти годы. И в конце концов, так же неловко, как в тот первый раз, когда он заговорил со мной в университете, Ли Чишу спросил:

— Шэнь Баошань… Ты не хочешь попробовать со мной?

Именно тогда юношеские чувства Ли Чишу наконец вышли на свет, однако это стало и началом нашего с ним увядания.

Вероятно, исполнив свою последнюю заветную мечту, Ли Чишу постепенно осознал, что даже обладая Шэнь Баошанем, обладая всем тем, чего он не имел в юности, он все равно не может избавиться от горечи и одиночества прошлого. Даже если на скудную почву насыпать свежей земли, это все равно не спасет уже высохшие корни и стебли дикой травы.

Он не мог вырвать прошлое с корнем, потому что пропитывался болью слишком много лет. Оставалось только уничтожить себя самого.

Ли Чишу начал наказывать меня. Своим исхудавшим позвоночником, когда бесчисленными ночами он в одиночестве лежал на кровати, свернувшись калачиком и отвернувшись от всего мира. Своими растерянными глазами, которые часто взирали на тысячи огней за окном. Заставляя меня провожать его взглядом и беспомощно наблюдать, как он все дальше отдаляется за пределы этого мира. А я был не в силах ему помочь.

В тот год, в канун китайского Нового года, Ли Чишу воспользовался моей невнимательностью и выпил немного алкоголя. И тогда я встретился с его взглядом, в котором читалась скорбь по тому Ли Чишу, который умер, когда ему было десять с небольшим.

Он сидел на подоконнике, боком ко мне, и держал в руках бокал. Неоновые огни города отражались в глубине его глаз. В тот момент Ли Чишу, словно мимоходом, обронил:

— Такое ощущение, что скоро у меня не останется сил идти дальше.

Моя рука, потянувшаяся, чтобы выхватить бокал, замерла в воздухе.

Затем он повернулся, а в его глазах мгновенно появился влажный блеск. Каждый раз, когда Ли Чишу намеревался попрощаться с этим миром, при виде меня он становился очень печальным.

Он, словно ребенок, посмотрел на меня непонимающим и растерянным взглядом, а затем спросил:

— Но, Шэнь Баошань, разве жизнь человека не должна становиться лучше с каждым днем?

Я не смог ответить.

Я тоже хотел знать, почему Небеса так несправедливы, и послали его в мир людей страдать.

Внезапно он поставил бокал, встал и пристально уставился на меня. Он смотрел очень долго, а затем сказал:

— Шэнь Баошань, у тебя появился седой волос.

Возможно, именно седой волос заставил Ли Чишу осознать, что в этом доме страдает не только он один. Этот седой волос ускорил его решимость уйти из жизни.

Однако я никогда не чувствовал, что старею из-за него.

Я так сильно люблю его, так как любовь может заставить человека стареть? Может только тоска по нему.

В те ночи, когда я находился у его гроба[4], каждый раз, глядя в зеркало, я чувствовал, что постарел на десять лет.

[4] 守灵 [shǒulíng] — это традиционный китайский похоронно-поминальный обряд, который буквально переводится как «охранять / сторожить гроб». После смерти человека, гроб устанавливают дома или в похоронном зале. Ближайшие родственники и члены семьи по очереди или все вместе остаются рядом с гробом до начала похорон. Этот период обычно длится от 1 до 3 дней, но может и дольше, в зависимости от местных обычаев.

Но такое старение вовсе не пугало меня. Напротив, я даже с нетерпением ждал его. Если все действительно так, разве с каждой прожитой ночью я не становился на один день ближе к тому моменту, когда снова увижусь с ним?

Я немного соскучился по нему.

Выйдя из душа, я набрал номер Ли Чишу. Стоило раздаться первому гудку, как он взял трубку. Его голос звучал мягко, спокойно, но по-юношески робко. Так, как бывает только у семнадцатилетних, пока они еще растут и формируются:

— Шэнь Баошань?

— Угу, — я вышел на балкон. Свет из холла на первом этаже растекался по заднему саду, где Картошка нарезал круги вокруг фонтана. — Уже вернулся в общежитие?

— Еще нет, — на том конце послышалось шорох, видимо Ли Чишу собирал книги. — Как раз собираюсь возвращаться.

— Ты съел запеченную баранью ногу, которую я тебе принес?

— …Тоже нет, — тут же ответил он. — Съем, как только вернусь.

Я бросил взгляд на свою черную сумку через плечо, лежащую на диване, и предупредил:

— Съешь скорее. Если поешь слишком поздно, завтра утром будет болеть живот.

Тканевая сумка от Burberry была полностью черной и очень вместительной. Впрочем, я носил ее не ради книг, а главным образом потому, что в ней было удобно приносить еду для Ли Чишу. Я купил ее случайно, на первом году учебы в старшей школе. Тогда я сопровождал маму на шопинге и добавил ее к покупкам, чтобы добрать сумму до скидки. Раньше я всего несколько раз брал ее на пары, но теперь ношу каждый день. А все из-за того, что однажды, когда мы с Ли Чишу смотрели дома кино, он указал на главного героя на экране. Это был тайваньский старшеклассник в кедах. Тогда Ли Чишу сказал:

— Его образ очень похож на тебя во время учебы в старшей школе.

Я тогда немного задумался и улыбнувшись спросил:

— Разве было, что я таскался по школе с такой дурацкой сумкой?

— Дурацкой? — Ли Чишу внимательно посмотрел, а затем, опустив глаза, улыбнулся и сказал. — Я помню… ты несколько раз носил похожую. Она не дурацкая… очень красивая.

После того, как я вернулся, однажды ночью я вспомнил об этом случае и перерыл дома все свои сумки. Но как ни старался, нашел только эту, похожую на ту, что была у главного героя фильма. Так что, когда выдавался подходящий случай, я надевал ее и зачем-то мельтешил перед глазами Ли Чишу.

— Поешь и возвращайся поскорее, — сказал я. — Как будешь в общежитии, скинь мне сообщение.

— Хорошо.

Когда я вернулся в компьютерную комнату, Цзян Чи уже закончил одну партию. Он отвел взгляд от экрана и мельком глянул на меня:

— Если бы ты еще немного задержался, я бы уже вторую начал.

— Ну, вот я и пришел, — я поставил открытую банку колы на его стол. — Сегодня только одна катка, ладно? Мне завтра нужно быть в школе пораньше.

— Ладно, ладно, ладно, понял я.

У Цзян Чи всегда в одно ухо влетало, а в другое вылетало. Как только партия закончилась, он собрался запускать вторую. Я снял наушники, повернулся и пнул ногой его стул:

— На следующей неделе доиграем.

— Опять на следующей неделе, — пробормотал он себе под нос, выключая компьютер. Он потянулся и хотел взять лонганы из моей коробочки, но я нанес ответный удар. — Ты чего?! Они что, из золота? Даже кусочка съесть не даешь!

— Жена почистила, — я покрутил коробочку в руках. — Ты что, сам не можешь найти себе жену, чтобы она тебе чистила?

—…

Цзян Чи закрыл глаза, сделал глубокий вдох и достал телефон:

— Давай, давай, я сейчас твоей маме позвоню, а ты повтори ей в трубку все, что только что сказал.

Жуя лонган, я снова пнул его.

Цзян Чи продолжал доставать меня:

— Ну чего ты, ну давай, скажи…

Пока мы возились, пришло сообщение от Ли Чишу. Я взял телефон и прочитал.

«Я в общежитии. Баранья нога очень вкусная, спасибо. Контейнер и термосумку верну тебе завтра».

Цзян Чи рядом ехидно заметил:

— А я все смотрел, чего это ты днем баранью ногу охранял, как собака свою кость. Даже прикоснуться не давал.

Я не стал обращать на него внимание, занятый ответом Ли Чишу.

«Хорошо».

«Ложись спать пораньше. Завтра я приду и составлю тебе компанию за обедом».

Ли Чишу:

«Хорошо. И ты тоже».

— И-и ты-ы то-оже-е… — Цзян Чи уселся задницей на мой игровой стол и начал ехидничать.

Я убрал телефон и посмотрел на него:

— Перестань его передразнивать.

Цзян Чи принялся закатывать глаза. В какой-то момент его взгляд замер на моей витрине с коллекционными фигурками:

— Это еще что за штука? Ты даже специально освободил целую полку, чтобы поставить ее отдельно?

Говоря это, он уже направился к витрине.

— Не трогай без разрешения, — я подошел следом и убрал его руку, которая уже протянулась к стеклу. — Вечно у тебя руки чешутся.

Этот парень уставился на нее так, словно никогда в жизни подобного не видел:

— Что это за хрень?

Я глянул на полку:

— Не узнаешь?

Цзян Чи покачал головой:

— Впервые вижу.

— У этой вещи есть научное название, а есть народное, — я вернулся к столу и продолжил есть лонганы. — Какое хочешь услышать первым?

— Ого, все так серьезно? — Цзян Чи явно заинтересовался, его глаза заблестели. — Еще и разные названия есть? Давай сначала народное.

— Народное название, — я сделал паузу, — воздушный змей.

Сияющая улыбка застыла на лице Цзян Чи.

Он перевел взгляд на витрину, потом снова посмотрел на меня и, указывая на нее пальцем, уточнил:

— И вот эта хрень… может называться воздушным змеем?

— Это необычный воздушный змей, — ответил я совершенно серьезно. — Иначе зачем бы у него было научное название? И с чего тогда я бы его так бережно хранил?

Казалось Цзян Чи размышлял о правдивости моих слов, но в итоге решил, что в этом есть смысл, и решил слушать дальше:

— Ну тогда говори научное.

— Научное название — залог взаимной любви[5], — я прислонился к столу и с улыбкой пояснил. — Ли Чишу сделал его для меня своими руками.

— …

— Что? Для тебя никто такого не делал?

http://bllate.org/book/12836/1619803