Готовый перевод Mimic Gods / Подражая богам: Трапеза девятая: Солнце да не зайдет во гневе вашем

Солнце да не зайдет во гневе вашем * (прим.пер. Ефесянам 4:26)

Как бы безжалостно это ни прозвучало, но Элизабет не слишком удивилась бы ничему, что мог совершить Апат Флауэрс.

Элизабет оставалась дома, поскольку, согласно общим представлениям людей о ее путешествии «в Америку», очевидно, она не должна была сейчас находиться в Англии. Ее огромный особняк пустовал, прислуга отсутствовала, мебель была покрыта белыми чехлами, а сама Элизабет сидела у окна, наблюдая, как закатное солнце опускается где-то за густым туманом, окрашивая его в цвет мутной охры. Постепенно темнело, из-за туманной завесы наступала ночная мгла, и нечто вот-вот должно было произойти.

Что именно, она и сама не знала, но это неизбежно случится. Апат Флауэрс без сомнений что-то задумал, раз он с таким размахом устроил прием, а затем специально пригласил туда ее жениха. Этот человек — и то, что скрывалось под этой человеческой оболочкой — может, и правда любил бывать на приемах в течение последних тридцати лет, но за предыдущие год-два его интерес к ним стремительно угас. Таким он был во всем: быстро загорался интересом к чему-то, а затем так же быстро угасал. По крайней мере, для его вида это было слишком быстро.

Он всегда был таким, Элизабет знала его слишком хорошо. Это знакомство выходило за рамки человеческих понятий «родственников» или «друзей». Много-много лет назад, когда они еще были на какой-то не угасшей звезде, Элизабет и Апат вылупились из двух соседних яиц, и тогда они еще понятия не имели о существовании гендерных различий и тем более не носили человеческую оболочку.

Этот ее «друг» всегда был довольно странной особью среди их сородичей. Очевидно, он и правда слишком долго находился в человеческом обществе, что для их вида было немыслимо — другими словами, если бы человек прожил среди обезьян несколько сотен или тысяч лет, это было бы столь же невероятно, не так ли?

Если бы человек сделал подобное, то можно было бы сказать, что это его чудачество; но если бы он не только жил среди них, но и часто подстрекал обезьяньи стаи к дракам друг с другом и даже дрессировал их нападать на людей, то это было бы уже жутко.

Элизабет знала лишь небольшую часть из всего этого: примерно в начале нашей эры Апат жил в Западной Азии. В те времена он очень любил заставлять людей ошибочно полагать, что они встретили божество, а затем позволял случайно выбранному им счастливчику загадать желание, после чего исполнял его самым ужасным способом. И хотя эти несчастные люди, возможно, в самом деле обретали богатства, сокровища, любовь красавиц и даже становились правителями государств, но при этом они теряли нечто гораздо более ценное. Часть из того, что он сделал, было записано в таких книгах, как «Тысяча и одна ночь», и до сих пор пересказывается людьми в виде притч.

Элизабет также слышала другую историю: один из ее сородичей был убит примерно в VII веке н.э. человеком, которого Апат выбрал себе в качестве «пищи» — а как известно, их вид обладает практически бесконечной продолжительностью жизни, и людям крайне сложно нанести им какой-либо вред — смерть этого сородича была весьма… изобретательной, обычный человек вряд ли мог бы додуматься до такого.

Апат же питал глубокую неприязнь к тому сородичу. Хотя он, возможно, ненавидел большинство оставшихся в мире себе подобных, но этот погибший занимал первое место в его списке ненавистных личностей.

За следующие тысячу с лишним лет Элизабет встречала других своих сородичей, помимо Апата, всего несколько раз (учитывая, что такие как она не очень любили общаться со своими сородичами, и до того, как возникла их цивилизация, встречая соплеменника на своей территории, они тут же начинали сражаться насмерть, так что даже такое количество встреч было уже весьма значительным). Интересно, что каждый раз, когда Элизабет встречала другого представителя своего вида, тот непременно заговаривал об этом ужасном убийстве — на самом деле, учитывая их долгую и однообразную жизнь, им и правда больше не о чем было поговорить — и все в один голос говорили Элизабет, что за этим определенно стоит Апат.

И хотя ее сородичи предпочитали уединение, их мнение относительно Апата странным образом совпадало.

Таким образом, можно вполне представить, с какой терпимостью Элизабет сейчас относилась к поступкам Апата. За все эти годы, что они поддерживали связь, она видела, как он ввязывался в бесчисленные человеческие войны, революции, восстания и всевозможные социальные потрясения. Так что, теперь, когда Апат внезапно решил устроить прием, что она могла сказать? Разве что: “Желаю хорошо провести время. И в следующий раз, прежде чем ты устроишь что-нибудь вроде Великого лондонского пожара, лучше сообщи мне заранее.”

В этот зимний вечер Элизабет сидела у окна в ожидании возвращения Севьена Аксо, будучи готовой к любым неожиданностям. Худшим из возможных сценариев, которые она могла себе представить, было то, что Апат на глазах у всех гостей разоблачит Севьена как Потрошителя. В конце концов, это весьма в духе Апата… Однако, к счастью, похоже, Апат не сделал этого. Когда Элизабет услышала у входа скрип деревянных колес кареты по булыжной мостовой, она поняла, что ее жених вернулся в целости и сохранности.

«Безопасность» — с человеческой точки зрения, понятие, означающее, что человек вернулся целым и невредимым, без пролитой крови и без запятнанной репутации. Но с точки зрения Элизабет, она почувствовала, что с Севьеном произошли некие «перемены». Хотя он еще даже не поднялся по лестнице в коридор, ведущий к ней, она уже уловила изменение в его настроении.

Элизабет еще помнила запах Севьена, когда он впервые стоял в гостиной ее особняка. Тогда его эмоции казались сложными и горькими, это была смесь смятения, отчаяния и печали. Когда Севьен влюбился в нее, в его настроении появилась нотка любовной сладости, но в ее глубоком, терпком послевкусии ощущался аромат «вины». Нерешительность, печаль, вина и легкое отчаяние составляли основную суть выбранной Элизабет жертвы, но сегодня, казалось, все было иначе.

Запах отчаяния усилился, а когда это случалось, эта эмоция на вкус начинала напоминать дистиллированный спирт средней крепости; под слоем отчаяния по-прежнему были печаль и вина, но добавилось еще что-то, привкус, который больше нравился Элис… пряный, острый, с острой болью, именуемый гневом.

Севьен распахнул дверь кабинета.

В следующую секунду Элизабет увидела его. Он выглядел так, будто все в порядке — выражение его лица почти не выдавало никаких эмоций, что делало его похожим на человека, который ушел отсюда несколько часов назад. Лишь воротник его фрака был слегка расстегнут — возможно, он нетерпеливо ослабил его, пока ехал обратно в карете.

Элизабет внимательно разглядывала его или, скорее, «делала вид, что разглядывает», имитируя движение человеческих глаз и не возражая против того, чтобы казаться больше похожей на человека в угоду другому. Она осторожно произнесла:

— Севьен…

Она хотела спросить: «Что вытворил Апат?», но это показалось ей не лучшей формулировкой и означало бы, что она слишком хорошо осведомлена о том, что тот мог бы сделать. Впрочем, так оно и было. Элизабет не смогла бы объяснить ему, существует ли противоречие между ее попустительским отношением к определенным действиям Апата, которые очевидно ранили бы Севьена, и обещаниями, которые она ему давала. Это проистекало из различий в мышлении их видов: человек наверняка счел бы это противоречием, потому что у людей принято, что партнеры обязаны оберегать своих возлюбленных от опасностей и душевной боли, но для Элизабет все было иначе. Она определяла свои отношения с Севьеном как «хищник и добыча, а также долгосрочный компаньон», и при таком определении она считала излишним относиться к нему как к канарейке в клетке или намеренно препятствовать неким, пока еще неизвестным планам Апата… Однако, несмотря на это, Элизабет остро чувствовала, какие слова могли бы ранить Севьена.

Именно поэтому она не знала, как лучше начать этот разговор.

Это было обычным явлением среди людей: им часто хватает смелости совершать определенные поступки, но при этом они не осмеливаются признаться в них другим. Именно поэтому бесчисленные заключенные, стоя перед гильотиной, рыдали и заявляли о своей невиновности. И будучи разумным существом, имеющим некие общие черты с людьми, Элизабет иногда попадала в ту же ловушку.

К счастью, мужчина не стал ждать, пока она заговорит. Севьен молча подошел и обнял Элизабет.

Его объятия были холодными, как и у любого человека, едва вошедшего в помещение с мороза. Его руки обхватили плечи Элизабет, пальцы зарылись в ее мягкие золотистые волосы, а его лоб устало прижался к ее плечу.

Элизабет молчала пару мгновений. Ее вкусовые рецепторы — назовем их вкусовыми рецепторами монстра, ведь в их языке есть свое название этого органа — ощутили горький, надломленный и в то же время полный жизни вкус.

Поэтому Элизабет не стала спрашивать, в порядке ли он, и лишь произнесла:

— Чего ты хочешь?

— Мне нужен сон, — ответил Севьен, прижавшись влажными, прохладными губами к теплой коже ее шеи.

Последний танец на том приеме Апат Флауэрс все же станцевал с дочерью ректора. Дама выглядела несколько рассеянной после того, как обнаружила, что Севьен Аксо также был среди гостей. Очевидно, она и правда когда-то любила этого бывшего профессора университета.

По окончании танца Апат проводил растерянную девушку к ее отцу. По какой-то причине ректор выглядел несколько недовольным. Пожилой джентльмен огляделся вокруг, а затем, как бы между прочим, сказал Апату:

— Маркиз, я заметил, что этот молодой человек по имени Аксо тоже присутствует здесь.

— Он уже откланялся, — рассеянно кивнул маркиз. — Его невеста все еще в Америке, он приезжал вместо нее.

— Увы, я знаком с ним, — сказал старик и искренне вздохнул. — Я его очень ценил, но не ожидал, что он способен на такое.

— Да, кто бы мог подумать? — небрежно отозвался Апат. По правде говоря, любой, кто не был слепым, мог бы понять, что Севьен ничего подобного не совершал. При его тогдашних доходах, даже если бы он в самом деле захотел развлечься с куртизанкой, это не стало бы для него проблемой, к чему было связываться со шлюхами из трущоб?

Слова ректора диктовались «желанием» убедить себя в сложившейся ситуации. Разоблачить парочку доносчиков, которые действовали за деньги, для человека его положения было проще простого, но, хотя он и выразил сожаление, в то время он, конечно, даже не стал посылать людей для расследования этого дела.

Что касается причин подобного равнодушия к молодому человеку, которому он благоволил…

— Я слышал, ваша дочь недавно обручилась? — как бы невзначай поинтересовался Апат. — Я думал, она придет с женихом. Почему она одна?

Эти слова послужили ключом к разгадке: ректор тут же гордо выпятил грудь, и даже его лицо, казалось, просияло. — Герцог Темир занят государственными делами, — с улыбкой ответил он. — Как вам известно, он член кабинета министров.

Апат неопределенно кивнул. Его не интересовало, какой герцог является членом кабинета министров, достаточно было убедиться, что дочь ректора действительно выходит замуж за высокопоставленного аристократа. Это была одна из косвенных причин того, почему Севьен оказался в таком положении: потому что ректор, которого он уважал как никого другого, имел свои взгляды на брак дочери, но, к сожалению, та влюбилась в парня низкого происхождения. Конечно, как профессор университета, Севьен был востребован, но ректор считал, что, если тот станет его зятем, это было бы слишком резким взлетом.

Что произошло дальше, Апат Флауэрс уже знал: ректор втайне был в ярости от выбора дочери в сердечных делах, но та оставалась преданной своей любви. Вскоре после этого Севьен был оклеветан теми, кто завидовал его быстрому продвижению, и ректор, воспользовавшись случаем, уволил его. Юная леди хоть и была убита горем, но не могла выйти замуж за человека с запятнанной репутацией (на самом деле, за исключением Элизабет, вряд ли какая-либо дама из высшего общества пошла бы на это), поэтому вскоре она, следуя воле отца, обручилась с членом кабинета министров.

— …Поистине радостное событие, — неторопливо заметил Апат. — Герцог Темир в самом деле достоин вашей дочери.

Он неспешно отпил глоток вина из бокала, обмениваясь с собеседником любезностями.

Скучный вечер подходил к концу.

На этот раз в сновидении Севьена Аксо не было высоких, холодных, напоминавших бездну стен, не было болезненного лунного света, льющегося с неба, не было густого тумана, окутывающего город. Вначале его сновидение было чистой тьмой, лишенной направления или ощущения верха и низа.

Севьен чувствовал, что он парит в этой тьме, словно младенец в амниотической жидкости. В хаотичных и прерывистых фрагментах сновидения он отчаянно пытался представить себе «смерть». Это был ответ на его давний вопрос «как решить насущную проблему»: Морис обладал сильной волей к жизни, и он не мог покончить с собой на глазах у Мориса, а у обычного человека, вероятно, было мало шансов убить безумного убийцу, поэтому его единственной надеждой оставалась Элизабет. Хотя она не хотела его убивать, он чувствовал, что если искренне попросит, она согласится.

Возвращаясь из особняка маркиза Флауэрса домой, под стук колес кареты он размышлял над этим. Смерть могла бы положить конец злодеяниям Мориса, а также положить конец его страданиям… Раньше он бы с печалью и смирением выбрал этот путь и ощутил бы редкое умиротворение от освобождения. Но сделает ли он такой выбор после того, что случилось сегодня?

Узнав источник его незаслуженных страданий — не от конкретного человека, а от определенной группы — сможет ли он так же спокойно скользнуть в объятия смерти? Некогда он считал себя великодушным и добрым, но так ли это на самом деле?

Тьма, подобно потоку воды, обволакивала его, но Севьен почувствовал, как его ноги коснулись земли. Опустив голову, он увидел, что стоит на куче человеческих останков.

Бесчисленные, все еще смутно различимые куски плоти были сплющены, из груды трупов то там, то здесь торчали скрюченные руки, указывающие в небо. Не было запаха разложения, не было гниющих ран; то, на что он ступал, было похоже на мягкий слой белого воска. И эти нагроможденные тела перед Севьеном слились в гору из костей и плоти. Будь сейчас здесь прежний Севьен, он бы почувствовал ужас, но этого не случилось. В этот момент он ощутил лишь странное оцепенение. На вершине этой горы из трупов стоял Морис, одетый в свой обычный длинный черный плащ до щиколоток, и улыбался ему.

Севьен помнил их последнюю встречу, тот причудливый и сладострастный сон, и он до сих пор помнил болезненное ощущение от рук Мориса, сжимающих его горло. Но сейчас он не отступил. Его лицо оставалось бесстрастным, пока он шагал по этим телам, то и дело проваливаясь ступнями в останки, как будто они были его дорогой. Он шел к Морису.

Белые конечности, клубящаяся тьма, черные волосы и бледное лицо Мориса — все вокруг утратило свои естественные цвета, превратившись в гротескную черно-белую фотографию. Морис пристально наблюдал за ним, на его губах играла неприятная ухмылка победителя, которую Севьену не очень-то хотелось видеть на этом лице, так похожем на его собственное.

— Ну, что? —насмешливо спросил Морис, — ты наконец готов признать, что не такой уж «добрый» и «терпеливый»? Ты готов признать, что в тебе тоже таится некое дикое желание, и что мы с тобой единое целое?

Севьен смотрел на него. Они стояли на вершине горы трупов, словно короли, обозревающие свои владения. Губы Севьена были бледны, голос слегка дрожал, но все же говорил он четко:

— Я бы так не сказал.

— Тогда как бы ты сказал? —холодно усмехнулся Морис, отвечая вопросом на вопрос.

Севьен долго молчал, словно внутри его крошечного сердца сражались два гиганта, гораздо более могущественные, чем они сами. Наконец, он тихо произнес:

— …Я думаю, мы можем прийти к соглашению.

Видимо, Морис не ожидал такого поворота. Жестокий убийца замолчал на пару мгновений, а затем внезапно разразился хохотом. Этот пронзительный смех эхом отразился под черным как смоль небом, пронесся над холодной, липкой кожей мертвецов, отчего прозвучал крайне зловеще. Он едва не скрутился пополам от хохота, а затем вытащил руку из-под своего плаща — по ней стекала теплая кровь, которая в этом почти черно-белом мире выглядела как танцующее безумное пламя, и, учитывая отсутствие видимых ран на его руке, кровь явно принадлежала не ему.

— Раньше ты относился ко мне как к отбросу, а теперь хочешь, чтобы я стал Мефистофелем… Ну, ладно, я всегда был щедрым человеком, — прошептал демон охрипшим от хохота голосом. — Пусть будет по-твоему.

Севьен молча протянул руку и обменялся с Морисом рукопожатием, почувствовав, как горячая кровь потекла между его пальцами.

http://bllate.org/book/12793/1129323