Готовый перевод A Thousand Gold for a Smile / Отдам тысячу золотых за улыбку♥️: 62. Нефритовое кольцо с изъяном (III). Невысказанное.

В царском доме Цинь был человек, чей возраст отличался от его не больше чем на три года, чье имя приводило родителей Ло Вэньяо в изумление и заставляло их твердить, что дом Цинь никогда на это не согласится. На самом деле угадать было нетрудно.

Абсурд. Ши Си думал о том, что между ними, оказывается, была и такая не случившаяся связь.

Но стоит ли это озвучивать?

Цзи Цзюэ смотрел на него довольно долго и терпеливо, а затем бессильно усмехнулся:

— Ши Си, до каких пор ты собираешься так на меня смотреть?

Ши Си молча бросил на него еще один взгляд.

Не пойми почему, ему вспомнился тот вечер в Цяньцзинь-лоу, когда он угощал Сюй Пинлэ вонтонами: душный летний жар, струящийся пар над мисками и тяжелое молчание юноши напротив.

— Тебя с рождения увезли на Инин-фэн, верно? — спросил Ши Си.

— Хм? — Цзи Цзюэ поднял глаза и спокойно спросил: — Разве ты не собирался рассказать информацию о Ло Вэньяо? С чего это ты начал выспрашивать обо мне?

— Просто любопытно, — ответил Ши Си.

Цзи Цзюэ едва заметно улыбнулся, но все же ровно ответил:

— Похоже, так. В годовалом возрасте я на время вернулся в Шуанби, до пяти лет за год несколько раз бывал в Цинь, а потом уже ни разу с горы не спускался.

— Дойти от стадии Гуаньци до Жусюй-Сыши было, наверное, нелегко, — сказал Ши Си.

— Терпимо, — отозвался Цзи Цзюэ.

— А потом ты прошел заново методы школы Инь-Ян, — продолжил Ши Си.

Цзи Цзюэ ответил, глядя прямо на него:

— Да.

Ши Си умолк.

И как тут не сказать, что это дар, от которого шесть провинций ахнули… Его давно уже превратили в идола на недосягаемой высоте, о котором нашептывают легенды. Чем больше узнаешь о жизни Цзи Цзюэ, тем более годы в Цяньцзинь-лоу кажутся ошибочным сном. Интересно, что почувствовал Сюй Пинлэ при первой их встрече? Холодный, как иней, меч, и покачивающийся алый нефритовый подвес… возможно, именно они и были истинным отражением первой половины его жизни. Выходит, в первую секунду он увидел перед собой седьмого принца государства Цинь.

Ши Си вдруг почти шепотом спросил:

— Когда ты только приехал в Цяньцзинь-лоу, тебе было очень тяжело?

Цзи Цзюэ хотел было сказать «нет», но, увидев выражение лица Ши Си, понял, что на этот вопрос лучше отвечать серьезно и вдумчиво. Он посмотрел на него и уточнил:

— Ты хочешь спросить о том, что я чувствовал, когда утратил всю свою силу?

Ши Си: «...»

Как же так выходит, что он сам тычет пальцем в свои раны? Он же намеренно обходил эту тему!

— В общем, примерно об этом.

Цзи Цзюэ не удержался от улыбки, и слегка поддел его:

— Ши Си, что с тобой сегодня? Даже передо мной так стесняешься.

Ши Си вспыхнул:

— Ладно. Если не хочешь отвечать, считай, я не спрашивал.

— Дело не в нежелании, — Цзи Цзюэ перестал дразнить, примиряюще улыбнулся. Он зажег лампу на столе и серьезно сказал: — Просто я не знаю, как точно описать тебе свои чувства в тот момент. Было немного тяжело, но в то время я думал о другом.

Он говорил легко и ровно, почти холодно. Видно было, что сами ощущения давно поблекли. Боль от провала при прорыве через жар у-юнь и утраты всего на самом деле была не такой глубокой, как боль в тот раз, когда он прошел жар у-юнь успешно. Потому что в первый раз он был зрителем, а во второй — главным действующим лицом. Пребывание вне спектакля, бесстрастное наблюдение со стороны, и, напротив, полное погружение в роль, когда тебя обуревают страсти, чувства… ощущения совершенно различны.

— Если хочешь пожалеть меня, пожалуйста, — легко усмехнулся он. — Тогда мне действительно пришлось не сладко. Царский дом Цинь скорее меня боялся, чем уважал. Главная ветвь школы Инь-Ян мечтала о моем падении. На мне лежало предсказание о том, что я принесу беду государству, я был изгнан в Наньчжао, лишившись всей силы, став подобным беспомощному калеке, и не имея никакой возможности сопротивляться.

Цзюэ Ци поднял на нее взгляд, в глазах его искрилась усмешка:

— Звучит так, будто мне невероятно не повезло, да? Я тогда и впрямь думал, что само небо ополчилось против меня.

Ши Си не нашелся что сказать. Он чувствовал, что Цзи Цзюэ нарочно ведет рассказ таким легким тоном. С рождения вознесенный на пьедестал, потом он рухнул с небес на глазах у тех, кто только этого и ждал, и радовался чужому падению. Но даже когда Цзи Цзюэ распахивал перед ним эту наглухо запертую для других, кровавую страницу, взгляд его все время цепко держался за его лицо, словно он был готов немедленно замолчать, стоит Ши Си показать хоть малейшую негативную реакцию.

Ши Си слегка приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но так и не произнес ни слова, погрузившись в задумчивость. «Даже обнажая свои раны, ты беспокоишься, как бы не испугать меня?»

Такая внимательная нежность неожиданно заставила его сердце сжаться от непонятного волнения и смутной тревоги.

— Тогда я чувствовал и досаду, и печаль, и растерянность — всего понемногу, — продолжил Цзи Цзюэ, — но не сказать, чтобы был безутешен. Я всегда относился к имени «Цзи Цзюэ» как к первой роли, которую играю в этом мире. Потерять все значило для меня только то, что пора сменить личину и продолжить жить. Я был не таким уж и жалким, как ты себе представляешь.

Ши Си по-прежнему молчал, понемногу сжимая пальцы. «Да, ты не был так жалок, как мне кажется».

Когда он прорвался к Юаньину, то завис и парил над собственным даньтянем. Один, в безмолвии, он бесконечно вспоминал дни и ночи в Цзигуань-чэн. На самом деле вопросов у него было много. Почему в Цяньцзинь-лоу он так остро реагировал на радость и гнев Сюй Пинлэ? Почему в день расставания боль была такой, будто сердце выворачивали наизнанку?!

«Сяо Си, ты правда понял, почему его ненавидишь?»

Он не мог объяснить и печального, молчаливого взгляда Яо-фужэнь. И еще меньше мог объяснить, почему сегодня, едва узнав, что увидит Цзи Цзюэ, он сорвался и побежал бегом. Прежде он списывал все на этап Хуасе у Моцзя, когда нельзя допускать сильных всплесков эмоций. Он постоянно отгонял эти мысли. Но сейчас Ши Си словно нащупал опасную черту, и инстинктивно насторожившись, как зверек, попятился и стал избегать этих мыслей, боясь додумать их до конца.

Он опустил взгляд и уставился на стол из лучшего красного сандала в Аньнин-хоу-фу так, будто душа из него выскользнула.

И вдруг перед его глазами вновь возникли образы бесконечных мисок с вонтонами и лапшой, от которых поднимался горячий пар. Он налегал без меры, щеки раздулись, как у хомяка, и он с опаской поднял глаза на Сюй Пинлэ. Сюй Пинлэ только для вида пошевелил палочками лук на поверхности, а к вонтонам и лапше даже не притронулся.

Жаркая, душная ночь, застоялый, маслянистый запах душной забегаловки; темные пряди у него возле шеи прилипли к коже. Когда у Сюй Пинлэ настроение портилось, обычно острые, холодные глаза становились пустыми.

Дорога обратно в Цяньцзинь-лоу прошла в молчании. В забегаловке он тогда еле слышно сказал «Помолчи немного», и Ши Си до самого дома не проронил ни слова. Ночью он не сомкнул глаз, корил себя, мучился и боялся, что Сюй Пинлэ может наложить на себя руки.

По натуре Сюй Пинлэ не был мягким человеком, по крайней мере в начале их знакомства Ши Си постоянно упирался в его вежливую отчужденность. И все-таки этот сдержанный человек, ради учебы в Фацзя, взял на себя должность стража порядка.

Если даже в Фацзя у него не сложится, все окажется напрасным. Из Ста Школ какой путь тогда ему останется?

Глубокой ночью в лечебнице наверху снова раздались ругань и приглушенные рыдания. Ши Си всегда клонило в сон на полный желудок, и сейчас он не мог бороться с дремотой. Услышав плач, в полудреме он потянулся к руке Сюй Пинлэ и пробормотал: «Прости, Сюй Пинлэ, не плачь».

Однако его рука схватила пустоту. Проснувшись, он увидел, что Сюй Пинлэ уже встал и один сидит у окна, подняв лицо к звездам и тонкому месяцу. Услышав его сонное бормотание, он повернул голову, и в тот миг, когда их взгляды встретились, Ши Си окончательно проснулся.

Сюй Пинлэ смотрел на него сложным взглядом, настроение было дурным, но его все же рассмешила эта нелепость. Его губы чуть тронула улыбка:

— Спи. Я не так уж расстроен и плакать не собираюсь.

Какой там сон. Ши Си соскочил с кровати и подошел. Ему хотел сесть рядом и просто поговорить.

Но он так переел всего — холодного и горячего вперемежку — что расплата пришла посреди ночи. Лицо у него побелело, он схватился за живот и присел от боли.

Сюй Пинлэ: «...»

— Ши Си, выходит, ты проснулся среди ночи не чтобы позаботиться обо мне, а чтобы я позаботился о тебе, — безразличным тоном тихо произнес он.

 С тяжелым вздохом он протянул руку, чтобы помочь Ши Си подняться и пойти к Яо-фужэнь за лекарством. Но Ши Си отказался:

— Не надо. С такой ерундой я справлюсь сам.

Он, корчась от боли, то опускался на корточки, то снова поднимался, глядя на Сюй Пинлэ. Летняя ночь в Цяньцзинь-лоу, буйно разросшиеся лозы, редкие звезды и яркая луна...

Ши Си, держась за живот, скривился от боли и задрал голову:

— Садись. Мне сейчас тоже нехорошо, можно считать, что я наконец тебя понимаю.

Он уже очень жалел, что не удержался от ледяной газировки.

Сюй Пинлэ всматривался в его скривившееся от боли, затуманенное слезами лицо и наконец кивнул:

— Хорошо.

— Как думаешь, — спросил Ши Си, — существует в мире какая-нибудь запретная техника, которая может передавать дар от одного человека другому?

Сюй Пинлэ опешил, долго смотрел на него и наконец усмехнулся:

— Ши Си, ты меня жалеешь.

— Жалею, — прямо ответил он. — Если я захочу тебя пожалеть, ты примешь?

— Не приму, — сказал Сюй Пинлэ.

Он наклонился, и кончиком пальца стер влажную дорожку у его ресниц. Его белая рубашка в лунном свете казалась припорошенной инеем.

В его глазах мелькнула усмешка, и он поддразнил Ши Си:

— От малейшей боли ты уже так ревешь. Если бы и правда существовала техника переноса дара, боюсь, ты бы выплакал все глаза.

Тогда Ши Си впервые захотелось стать сильнее, из вины и раскаяния… и лишь бы Сюй Пинлэ хоть немного повеселел.

Потом, уже приехав в Цзигуань-чэн Моцзя, даже в первый год, когда он так его ненавидел, он не желал, чтобы Цзи Цзюэ на Инин-фэн терпел муки.

А когда они встретились в Юньгэ, начавшееся с душевного смятения в конечном счете сменилось разрешением обид и примирением. Казалось, близость и теплота стали прежними. И все же Ши Си понимал: в Цяньцзинь-лоу им уже не вернуться.

«Сяо Си, не возвращайся и не мешай человеку становиться Святым».

Он, может, и будет скучать по огромной башне-городу, по длинным сезонам дождей, по бесконечным сумрачным лестницам… Но еще сильнее ему хотелось видеть нынешнего Цзи Цзюэ — блистательного главу школы Инь-Ян.

Пятую ступень Инь-Ян, жар у-юнь, Цзи Цзюэ пытался прорвать дважды, прежде чем стал Святым. Любовь и ненависть, разлуки, все страдания пылают ярким огнем… без разрушения нет созидания.

…Понемногу тело Ши Си расслабилось. Он поднял голову, мысли его прояснились.

Стоит ли говорить о том нефритовом кольце-цзюэ, о той помолвке?

…Пожалуй, нет.

Если бы он считал Цзюэ Ци просто другом, то это нелепое соглашение могло бы стать темой для взаимных подтруниваний, но…

Но чутье у него острое, а после Хуасе он уже уловил нездоровую тень в своих чувствах.

«Ши Си, ты ведь и правда много возомнил о себе, если думаешь, что Цзи Цзюэ из-за тебя собьется с Пути?»

Подумав об этом, он криво усмехнулся.

Впрочем, и не так уж он себе придумывал. В тот день, когда на небе стояли две луны и они расставались, Ши Си уже прочел в глазах Цзи Цзюэ то далекое, туманное равнодушие. Даже поначалу в Юньгэ Цзи Цзюэ не стремился к излишней близости.

Тогда чего он боится? Наверное, того, что этот сдержанный человек слишком уж нежен с ним. Он даже мог представить, как именно тот ему откажет…

Но порой Цзи Цзюэ бывал настолько мягок, что Ши Си начинал верить: скажи он что угодно, тот согласится.

Ши Си на миг задумался.

…После того как дело в Юньгэ закончится, им лучше все-таки разойтись.

http://bllate.org/book/12507/1113876