Готовый перевод The Number One Scourge of the Cultivation World / Главное бедствие мира культивации!🔥(ПЕРЕВОД ОКОНЧЕН ПОЛНОСТЬЮ ✅): 3. Глянь, какой котел, круглый и чёрный!

Цзяо Чоу выдавил неловкую, но вежливую улыбку и, набравшись наглости, принял пропускную нефритовую табличку. В момент, когда табличка оказалась в руке, он явственно ощутил, как его кожа на лице стало еще толще, и он вновь обрел смелость встретить грядущие унижения.

Благодаря этому конфузу он обрел благо. Что ж, поздравляем.

Сяо Жун серьезно спросил:

– Как мне передать тебе срок жизни?

– А?

– Передать тебе срок жизни. Тысячи лет хватит?

Цзяо Чоу остолбенел. Вспомнив свою недавнюю случайную фразу «подарите мне несколько десятков лет жизни», сказанную просто для отмазки, чтобы создать повод сбежать, он не ожидал, что Сяо Жун окажется настолько простодушным. Он не только всерьез согласился, но и готов выложить тысячу лет!

Этот Бессмертный Мечник Хань-шань, похоже, и вправду не блещет интеллектом.

— То, что ты до сегодняшнего дня дожил, — сказал Цзяо Чоу с глубокой искренностью, — это, конечно, чистая милость Небес.

— А что не так? — удивился Сяо Жун.

— То и не так, что все не так! Совершенно не так! — Цзяо Чоу разошелся не на шутку, выдавая наставления с пеной у рта. — Нельзя вот так, не разобравшись, что-то обещать! Шифу[1] тебе разве не говорил? Если я и правда заберу у тебя тысячу лет жизни, ты просто идиотом останешься! На пути к бессмертию поставишь крест, от сознания ничего не останется, будешь ходить с перекошенным ртом, косыми глазами, еще и слюной захлебываться при виде любого живого существа, ты это понимаешь вообще?!

Цзяо Чоу перевел дух и вдруг вспомнил, как Сяо Жун ранее сказал: «все, что есть у меня, в твоем распоряжении».

И это ВСЕ БЫЛА ПРАВДА!

Слова Цзяо Чоу небрежно бросал на ветер, словно пускал газы, а Сяо Жун держал данное слово как несокрушимую крепость. Разница в уровне мышления и моральных качествах у них была настолько огромной, будто между ними пролегли девять гор, восемнадцать пиков и восемьдесят одни врата – вот насколько ДАЛЕКО, как весь Мечевой орден Янь-шань!

Цзяо Чоу почесал затылок. Таких честных, принципиальных благородных мужей он боялся больше всего. С ними лучше не связываться, не связываться…

Как основоположник пути Перерождения, важность срока жизни Цзяо Чоу понимал лучше всех, и никто не осознавал яснее, каково это – прижизненно извлекать срок жизни. Это мучение – и телесное, и душевное, испытав которое однажды, забыть уже невозможно.

Боли как таковой нет, просто твои три души и семь начал вяжут и швыряют куда-то в холодную, бездонную глубину, где нет ни верха, ни низа, и терзает невыносимое удушье. Ты ощущаешь, как жизненная сила утекает из каждой поры, истощая и тело, и душу, а ты бессилен что-либо изменить. Словно больной смертельной болезнью, что лежит в ожидании конца, только этот миг растянут... растянут...

Поэтому Цзяо Чоу заключал сделки лишь с мертвыми, забирая срок жизни из их следующей жизни, а это мучение оставлял себе, переживая его в одиночестве.

Хотя его часто клеймили как еретика-злодея, часто обвиняли в похищении чужого срока жизни для темных практик, Цзяо Чоу знал, что это не так. В этом мире можно перевернуть с ног на голову добро и зло, смешать черное с белым, опрокинуть небо и землю, отбросить все устоявшиеся моральные устои… но сердце нельзя обмануть. По-настоящему ограничить себя можешь лишь ты сам; пока живешь, невозможно быть полностью свободным от оков.

Цзяо Чоу успокоил сердце и твердо сказал:

– Сяо Жун, если хочешь отблагодарить, действуй по моим правилам.

С такими упрямыми мечниками нельзя действовать в лоб, нужно идти окольными путями.

– Так и следует делать. Раньше я поступил слишком поспешно, – Сяо Жун, казалось, всерьез задумался над своими ошибками.

– Способность раскаяться в ошибках и исправить их – великое благо, – Цзяо Чоу с одобрением кивнул. – Не волнуйся, я ни за что не заставлю тебя творить зло, не соответствующее твоим принципам, и не стану требовать невозможного. Давай так: сначала приюти меня на несколько дней, дай подумать и постараться поскорее разрубить этот кармический узел.

Сяо Жун на мгновение задумался, затем достал пространственный мешочек и протянул его Цзяо Чоу.

– Если Цзяо-сюн[2] сойдет с горы, то сможет зайти на рынок у подножия и купить кое-какие вещи.

– Ай-яй, как неудобно, – Цзяо Чоу уставился на кошелек, собираясь отказаться чисто из вежливости.

Сяо Жун сказал:

– Ничего. Я знаю, что у Цзяо-сюна при себе ничего нет.

Цзяо Чоу: «...»

Братец, это можно было и не озвучивать!

Стоп! Что ты со мной делал, пока я был без сознания?!

Цзяо Чоу выхватил пространственный мешочек, и, не оглядываясь, пустился вниз с горы кубарем, боясь, что если замешкается, то пожалеет об отказе от той тысячи лет жизни!

Вот только... Цзяо Чоу ушел слишком поспешно и не увидел, как за провожавшим его взглядом Сяо Жуном появился старец с седыми волосами и бессмертным обликом. Тот, поглаживая бороду, улыбаясь, произнес:

– У этого юноши ясный взор и чистое сердце, а в душе – искренность. Ту-эр[3], ты и вправду не ошибся в человеке.

Сяо Жун склонился в почтительном поклоне.

– Шизун[4].

Пришедшим был глава Мечевого ордена Янь-шань, Мин Жо-чжэньцзюнь[5] – единственный еще живой старый лис среди всей этой честной и прямолинейной мечевой братии.

Когда он услышал, что объектом благодарности его самого перспективного младшего ученика оказался Цзяо Ванъю, способный одним махом закрыть все счета, старый лис изрядно перепугался. Переспрашивал раз пять-шесть, полгода проводил вычисления, многократно наводил справки, и лишь после этого смирился с фактом. Хотя слухам верить нельзя, но дыма без огня не бывает...

Увидев сегодня Цзяо Чоу воочию, он наконец успокоился.

Его младший ученик был хорош во всем. Слишком хорош. Поэтому с ним никогда не бывало по-настоящему полной картины. Вот когда он поймет, что значит «ничего нельзя изменить»; на собственном опыте узнает, каково это, когда хоть сто раз оправдывайся, а толку ноль; когда увидит, как страшно может быть человеческое слово; когда по-настоящему рухнет в грязь лицом… вот тогда он станет целостным.

Мин Жо-чжэньцзюнь с удовлетворением кивнул:

– Ту-эр, ты и вправду вырос. Сначала приманка выгодой, потом — взгляд, что видит до самой мелочи, одной фразой проверил сердце Цзяо Ванъю. Неплохо, очень неплохо. Держись этой линии, и твой шизун может быть спокоен.

Сяо Жун промолвил:

– Шизун.

У Мин Жо-чжэньцзюня возникло дурное предчувствие.

Сяо Жун с неодобрением произнес:

– Разве истинный цзюньцзы[6] может относиться к своему слову, весом в тысячу золотых, как к детской забаве? Если он попросит что-то, я непременно исполню.

У Мин Жо-чжэньцзюня перехватило дыхание, и он едва не рухнул в обморок.

***

Между тем, внезапно разбогатевший Цзяо Чоу прогуливался по рынку у подножия горы.

Хотя вчера он и натворил дел, сегодня он по-прежнему был в красных одеждах и с беззаботным видом разгуливал по улицам на всеобщем обозрении. Проходя мимо городской стены объявлений, он увидел свеженарисованный портрет Цзяо Ванъю – его же собственное обличье в этой жизни.

Все как обычно.

Каждый раз, когда Цзяо Чоу менял личность, его рисовали и портреты широко распространялись. Затем неизменно находились юнцы, которые, видя его низкий уровень культивации, выскакивали «вершить правосудие и карать зло», получали взбучку за недостаточное мастерство, за малым являлось старшее поколение, и в итоге он наживал очередную толпу врагов... История всегда повторялась с пугающим постоянством.

Поэтому, когда на прогулке на Цзяо Чоу внезапно обрушился меч, он ничуть не удивился. Юноша, почти ровесник, смотрел на него с гневной непримиримостью:

– Цзяо Чоу! Ты еще помнишь меня?!

Цзяо Чоу честно ответил:

– Не помню.

Юноша взревел:

– Как ты посмел забыть?!

Цзяо Чоу развел руками:

– Слушай, ты сам спросил, помню ли я. Я ответил честно, а ты недоволен. Не лучше ли было сразу представиться, зачем было задавать встречный вопрос? Ты что, такая важная персона? Попробуй-ка сейчас окликнуть на улице первого встречного и спроси, знает ли он тебя.

Окружающие разразились смехом. Этого юношу явно никто не знал.

Тот побагровел от ярости:

– Не юли! Ты убил всю мою семью, а еще говоришь, что не знаешь меня?!

Воздух вокруг мгновенно застыл, и вскоре послышался нарастающий ропот.

Цзяо Чоу тоже опешил:

– Что?

Юноша выкрикнул:

– Десять лет назад, в усадьбе Ду в Гунчжоу, ты убил все сто три души моей семьи, не оставив в живых ни кур, ни псов!

Цзяо Чоу ответил:

– Десять лет назад? Тогда ты ошибся адресом.

– И снова юлишь! – вне себя от гнева, юноша вновь занес меч.

Цзяо Чою, уворачиваясь, пояснил:

– Время не сходится! Мне сейчас всего пятнадцать. Если твою семью убили десять лет назад, как это мог сделать пятилетка? В те годы единственное, что я у нас дома «вырезал подчистую», — это тараканы. И там, да, я постарался.

– Хм! – юноша усмехнулся. – Кто знает, какими темными искусствами ты, еретик, владеешь!

Цзяо Чоу: «...»

Настоящий спорщик, что тут скажешь.

Ладно, ладно, надо бы уже привыкнуть. Его враги всегда высоко оценивали его возможности.

Цзяо Чоу оттолкнулся носком, развернулся на месте, увернулся от мечевого луча, выхватил у юноши клинок и рукоятью врезал ему в грудь. У того потемнело в глазах, собранная в груди истинная ци рассеялась, и он, харкнув кровью, рухнул на землю.

Цзяо Чоу швырнул ему меч:

– Иди-ка лучше подучись.

Юноша, ловя клинок, с выражением стоически перенесенного унижения на лице, высокопарно изрек:

– Ради отмщения за семью – презреть смерть и идти на гибель, и, даже умерев, жить в веках!

Цзяо Чоу: «...»

Чего? Что за чушь?!

Цзяо Чоу тяжело вздохнул и с назиданием произнес:

– Дитя, в юности я тоже считал, что такие пафосные фразы звучат очень круто. Но потом... – он скорчил гримасу, будто увидел нечто невыносимое. – Но потом, вспоминая слова и поступки, по-юношески безрассудные, испытывал жгучий стыд. Пройдет лет двадцать, и ты поймешь, что такое «жалеешь, что не...»

Еще один удар мечом, и Цзяо Чоу пришлось отскочить.

Честно говоря, продолжать этот «бой» не имело смысла. Юноша явно готов был отдать жизнь, ошибся с обидчиком и даже после смерти остался бы в неведении. Пока Цзяо Чоу раздумывал, очередной мечевой луч блеснул рядом, и фигура в белом отбила клинок юноши.

– Ду Кан, прекрати безобразничать.

Оказывается, юношу-мстителя звали Ду Кан.

– Ли-шисюн[7]! Почему ты мне мешаешь? – взревел Ду Кан.

Прибывший старший брат по школе Ли был облачен в белые одеяния, почти как Сяо Жун, и лишь по деталям можно было определить разницу в статусе. Вероятно, это была униформа личных учеников Мечевого ордена Янь-шань. На поясе у юноши висела пропускная нефритовая табличка, дававшая право свободно покидать горные врата. Должно быть, он был старшим учеником-распорядителем.

Старший брат Ли вложил меч в ножны, встав между ними, и нахмурился:

– Ду-шиди[8], в Фэйянь Чанъань запрещены частные поединки.

– Я мщу вообще-то!

— И ты его сможешь одолеть?

— Я не боюсь смерти!

— Это не про «не бояться смерти». Это называется «лезешь умирать».

— Уходи! Я не просил тебя вмешиваться!

— Я здесь за порядок отвечаю, я твой шисюн, и обязан вмешаться!

— А мне все равно! Я все равно должен отомстить!

— Хватит уже устраивать сцену!

— Цзяо Чоу! Выходи! Не прячься за спиной шисюна!

«Ну наконец-то он обо мне вспомнил…»

Цзяо Чоу стал его уговаривать:

— Послушайся лучше своего шисюна. Сейчас ты меня победить не можешь, но это же не значит, что не сможешь никогда! Вернись, потренируйся хорошенько — глядишь, через годик уже и справишься. Вот вернешься тогда домой, отнесешь мою голову на могилу. Красота же! Что скажешь?

Ду Кан стиснул зубы, пару мгновений думал, потом все-таки со смятением в душе вложил меч в ножны.

Цзяо Чоу уже собирался облегченно выдохнуть, как вдруг старший брат Ли покачал головой:

— Цзяо-цяньбэй[9] слишком уж скромничает. С таким характером, как у Ду Кана… Вспыльчивый, невежливый, не отличает правого от виноватого, сплошное самомнение. Да хоть всю жизнь пусть тренируется, он все равно не станет вам соперником. Если бы вы сейчас не пожалели его, он бы уже лежал трупом.

Цзяо Чоу мысленно закатил глаза:

«…Ну кто тебя просил озвучивать такие страшные вещи вслух?!»

— Вы! Вы оба!.. — у Ду Кана глаза налились красным, казалось, он вот-вот разрыдается от злости.

Старший брат Ли продолжил, не смягчая правду:

— К тому же Бессмертный Мечник Хань-шань уже поклялся перед представителями всех сект защищать Цзяо-цяньбэя сто лет. Ты, поступая так, что делаешь? Хочешь, чтобы шишу-цзу[10] прослыл человеком, который не держит слово? Живо со мной, получать наказание!

Цзяо Чоу: «…»

«…Погодите, это вообще не та версия событий, которую я слышал!»

Разве за ним приходил не только дом Цзинь? С каких это пор там возникли еще и «представители всех сект»?

И что это за клятвы такие?! Сяо Жун разве не просто на словах... он и впрямь поклялся... Ладно, все с ним ясно. Для него слова и клятва – одно и то же.

Пока эти трое стояли в тупике, не зная, что делать дальше, к ним, запыхавшись, подскочил мужчина средних лет, схватил Ду Кана за рукав и принялся яростно тащить его за собой:

— Сяо цзуцзун[11], перестань уже буянить! Немедленно со мной домой!

Увидев единственного оставшегося в живых старшего родственника, Ду Кан словно нашел опору. Упрямо сжимая рукоять меча, он вдруг разрыдался в полный голос:

— У-у-а-а, сань-шу[12]! Я наконец нашел врага, но не могу его убить! А он... он даже забыл! Все сто три жизни моей семьи! Он их уби-иии-ил и забы-ы-ы-ил!

Отчаянный, раскатившийся по всей улице вопль повис в воздухе. Все разом притихли. Даже старший брат Ли, который до этого не давал ему слова сказать, тоже замолчал.

— Дитя мое, — сказал Цзяо Чоу, — ну давай хоть чуть-чуть логику включим. Я же уже говорил: десять лет назад мне было пять лет.

Он перевел взгляд на мужчину средних лет, который упорно отводил глаза:

— Он не понимает, но ты-то должен понимать. Рассказывай, в чем дело.

Мужчина с опущенной головой потянул Ду Кана за собой, делая вид, что не слышит.

Взгляд у Цзяо Чоу похолодел. Он щелкнул пальцами, и золотистый луч чиркнул по горлу мужчины. В следующую секунду хлынула кровь.

Толпа загудела.

Никто не ожидал, что человек, только что рассуждавший столь разумно и проявлявший снисходительность, перевернется быстрее страницы и при первом же несогласии пустит кровь.

Ду Кан дрожащими руками вскинул меч, закрываясь, старший брат Ли тоже обнажил клинок и встал перед ним.

Но Цзяо Чоу, глядя только на мужчину, спокойно и лениво произнес:

— Я задал вопрос, а ты осмелился не ответить. Ты правда решил, что у меня ангельское терпение?

Рана на шее уже начала затягиваться с помощью ци, но страх никуда не делся. Мужчина трясся, как лист на ветру.

— Хочешь, чтобы я повторил вопрос? — тихо уточнил Цзяо Чоу.

— Н-не надо! Я скажу! Скажу… — зубы у мужчины мелко стучали. — Род Ду уничтожили не вы! Не вы! Я и сам не знаю, кто это сделал, я… это… я помутился разумом. Я боялся, что мальчишка натворит бед, боялся, что он с собой что-нибудь сделает… Я… я… брякнул первое, что в голову пришло. Думал, вырастет, и я скажу ему правду, пусть сам ищет убийцу… Я и подумать не мог, что вы и правда появитесь… я, правда…

Пусть и спотыкаясь, но основную суть он изложил.

Немного отдышавшись, мужчина, глядя снизу вверх, заговорил умоляюще:

— Вы человек большой, не опускайтесь до детского уровня. Я за него извиняюсь, прошу вас…

— Встань на колени и бей челом, — бесстрастно бросил Цзяо Чоу.

— Что?..

Мужчина опешил, а среди зевак пошел недовольный шепот.

— С детьми я и правда спорить не собираюсь, — спокойно пояснил Цзяо Чоу. — Но ты же не ребенок, верно? Повесить на человека «черный котел» — чужую вину — ни с того ни с сего, разве это не твоя ошибка? Раз ошибся, разве не должен извиниться как следует? До заката солнца и будешь бить челом. Не хочешь — не надо…

Он улыбнулся:

— Я помогу. Сделаю так, что твоя голова сама окажется на земле.

Вокруг воцарилась мертвая тишина. Никто даже не подумал, что он может шутить. Все были уверены, что он и правда на такое способен.

— Ты… ты не имеешь права так издеваться над людьми… — машинально выдохнул Ду Кан.

Стоять посреди улицы на коленях и биться лбом о камни для взрослого человека было почти невыносимым унижением.

Цзяо Чоу холодно усмехнулся:

— Значит, вам можно переворачивать черное и белое, а мне нельзя пользоваться положением?

Ду Кан только что услышал правду об уничтожении семьи, и понял, что десять лет подряд ненавидел не того человека. Голова у него гудела, мысли путались. Он хотел что-то сказать, но не знал, с чего начать. Лицо было залито слезами и соплями, и еще никогда в жизни он не выглядел таким жалким.

Увидев это, старший брат Ли поспешил удержать его за плечо и перевел взгляд на мужчину.

— Цзинь-гуаньши[13], — тихо сказал он. — Это ты распускал слухи, тебе и извиняться.

Управляющий Цзинь стиснул зубы, но в итоге инстинкт самосохранения победил. Он бухнулся на колени прямо посреди улицы и начал биться лбом о камни.

Цзяо Чоу даже не посмотрел в его сторону, развернулся и пошел прочь. Алое одеяние пылало, а тень от его фигуры на мостовой казалась особенно одинокой.

Он и без того знал, сколько неодобрительных взглядов провожают его. Он и без того мог представить, что именно шепчут сейчас эти любители зрелищ. Большинство своих врагов он нажил именно так: с какой-нибудь мелочи, которая в итоге перерастала в «борьбу не на жизнь, а на смерть».

Потому что он никогда не умел вовремя остановиться. Никогда не считал, что стоит щадить того, кто сам не жалеет других.

Потому что тогда, когда он сам оказался в тупике, никто к нему милосерден не был.

Нравится глава? Ставь ♥️

[1] Шифу (师父) — «учитель, наставник»; личное уважительное обращение к мастеру.

[2] -сюн (兄) — уважительное обращение «брат»; ставится после имени или фамилии (Цзяо-сюн, Лу-сюн и т.п.), подчеркивает уважение/близость без формального «брат по школе».

[3] Ту-эр (徒儿) — ласковое обращение учителя к ученику.

[4] Шизун (师尊) — почтительное обращение к учителю / наставнику высшего статуса. Буквально «почтенный учитель», выше, чем обычное «шифу»; обычно так называют главу школы или очень высокого наставника.

[5] Чжэньцзюнь (真君)— даосский почетный титул Истинный Повелитель, Истинный Господин, устойчивое сочетание, а не часть имени.

[6] Цзюньцзы (君子) — конфуцианский идеал благородного мужа, человек с воспитанием, добродетелью и чувством меры.

[7] Шисюн (师兄) — обращение «старший брат по школе или секте», к ученику того же учителя (или той же школы), который старше по возрасту или по сроку учебы.

[8] Шиди (师弟) — «младший брат по школе», обращение к младшему ученику-мужчине в одной секте или школе.

[9] Цяньбэй (前辈) — уважительное обращение к старшему по возрасту и опыту культиватору, буквально «старший из прежнего поколения».

[10] Шишу-цзу (师叔祖) — старший из линии учителей, «дядюшка-прадед учителя». Титул для очень высокостоящего старшего в поколении учителей (старше обычных шишу и шифу), подчеркивает высокий статус и старшинство.

[11] Сяо цзуцзун (小祖宗) — букв. «маленький предок». В китайском языке это шуточное выражение, которым называют кого-то крайне хлопотного, капризного или слишком беспечного. Используется в ситуациях, когда человек доставляет проблемы, но ругать его бесполезно — приходится терпеть и заботиться, как о непоседливом младшем родственнике.

[12] Сань-шу (三叔) — «третий дядя», младший брат отца, к которому обращаются по порядковому номеру в семье.

[13] Гуаньши (管事) — управляющий, заведующий делами; администратор, смотритель.

http://bllate.org/book/12501/1112771