Готовый перевод Winterfield / Уинтерфилд: Глава 94

— Ты расторг помолвку с принцессой Фридой, — начал Гизелль. — И мне стало интересно, не повлияло ли это на твоё суждение на сей раз. Поэтому и спрошу тебя сейчас.

— Спрашивайте всё что угодно, Ваша Светлость, — ответил Антонин.

— Если бы я сказал, что люблю его… он бы остался здесь? Мне следовало произнести эти слова?

Звучало так, будто герцог признавался в том, что сам прежде не отваживался озвучить: что не хочет смотреть, как угасает и меркнет столь восхищающее его солнце, запертое им в укромном месте, что если Ренсли вернётся, ему не хочется повторять своих ошибок.

Но Антонин не смог заставить себя ответить.

Молчание между мужчинами сгустилось, тяжёлое, словно чугун. И некогда наполнявший оранжерею свет померк, уступая место темнеющей вечерней синеве.

Наконец Сорель заговорил, тщательно взвешивая каждое слово.

— Означает ли это, Ваша Светлость, что вы готовы сделать Мальрозена вашей законной великой герцогиней?

Гизелль кивнул, но затем словно начал сомневаться: лицо его исказилось в ещё большем замешательстве.

— Но Лорд Мальрозен никогда не хотел этого титула. Всегда говорил, что не создан для такого положения, ведь оно тяготит. И я… соглашался. Я думал, у него нет нужного склада характера для жизни великой герцогини.

— Даже если он не хочет титула, то всё равно может любить Вашу Светлость.

— И я верил, что смогу любить его так же сильно, не даруя титул супруга. Поэтому попросил его остаться и просто быть рядом со мной. — Гизелль закрыл лежавшую перед ним тетрадь. Резкие черты его профиля словно притупились от печали, точно клинок, оставленный под дождём. — Но ему, видимо, эта просьба показалась неотличимой от предложения стать моим любовником.

Только тогда Антонин понял, что тетрадь принадлежала юноше. Возможно, это был дневник или какие-то записи. Что бы она ни содержала, Гизелль был явно потрясён.

Какие

признания были доверены этим страницам, что великий герцог выглядел столь удручённым.

— Ваша Светлость, простите мою дерзость, но мне известно, что вы делили с ним ложе. Даже после того, как возьмёте себе новую великую герцогиню, намерены ли вы сохранить нынешние отношения с ним?

— Нелепая мысль. Женатый мужчина обязан воздерживаться от физической близости с другим человеком. Я никогда не собирался держать его в качестве любовника.

— Тогда вы готовы отказаться от того, что у вас было до сих пор? От всего, что было между вами?

— Нет причины, по которой я не мог бы этого сделать. Полагаю, это то, с чем я справлюсь и в одиночку.

— А если он найдёт кого-то другого? Если проведёт ночь в чужих объятиях, отдаст своё сердце другому, сможете ли вы тогда держать его рядом с собой как своего рыцаря? Смогли бы вы перенести даже это?

Разговор оборвался. Словно что-то заело в колесе на полном ходу. Гизелль не ответил сразу, только слегка нахмурился, не в силах возразить.

Антонин испустил едва слышный вздох — достаточно тихий, чтобы господин его не услышал. Лёгкая, горестная улыбка, окрашенная жалостью, коснулась губ командира. Неужели великий герцог и впрямь верил в то, что сила воли поможет справиться со всем этим?

Бывают в жизни моменты, когда наивная самонадеянность, замаскированная под надежду, сияет подобно обещанию, когда человек верит, что способен на всё, лишь потому, что объявил о своём намерении. Но эти радужные иллюзии мимолётны и посещают лишь на самый короткий миг.

— Ваша Светлость, — мягко произнёс Антонин, — вы даже не допускаете мысли, что он может полюбить кого-то другого.

— Это неправда.

— Или, возможно, вы решили не позволять этому случиться. Скорее всего, вы верите, что способны сохранить его и всё, чем он является, именно таким, неизменным.

Гизелль молчал.

— В этом нет ничего странного. Когда впервые влюбляешься и встречаешь взаимность, легко поверить, что ничто никогда не изменится. Кажется, будто произошло какое-то волшебство. Будто без клятв и обязательств, это будет длится вечность. И для кого-то вроде Вашей Светлости это, вполне возможно, так и есть. Но для Мальрозена… У него нет ни сил, ни средств удержать ваше сердце, если оно начнёт блуждать. Прошу, подумайте о тревоге, что тяжёлой ношей существует у него на душе.

Будь слова командира неверны, Гизелль, не терпевший глупости, немедленно прервал бы его. Но и на сей раз великий герцог не проронил ни слова.

Голос Антонина, некогда наполненный волнением и опустошением, теперь вновь обрёл привычную мягкость.

— Простите, что вмешиваюсь в то, что вам двоим надлежит решить самим, но, Ваша Светлость, мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы отыскать Мальрозена. Вы снова его увидите. И когда это случится, я надеюсь, вы поговорите с ним о том, что у вас на сердце. Он человек проницательный — я уверен, он поймёт ваши намерения. Поэтому, умоляю, вернитесь в крепость. Если Ваша Светлость причинит себе вред, ничему более не суждено сбыться.

Мужчина обвёл взглядом оранжерею, почти погрузившуюся в полную тьму. С уходом солнца вокруг настойчиво заструился влажный запах насыщенной, полной сырости земли. Для человека, привыкшего к аромату сухих дров и ветру, ледяной нитью вплетённому в само дыхание, это было благоухание, насыщенное жизнью. Оно пульсировало, зелёное и дикое, непоколебимое в своей силе.

Мужчина прищурился, словно его коснулось головокружение. Взгляд вновь скользнул к созревающим плодам, и голосом, более похожим на клятву, произнесённую шёпотом самому себе, нежели на ответ, он произнёс:

— Если он жив… я сделаю всё, что угодно, чтобы найти его.

Нынешней ночью то место, где село солнце, казалось краем света. Гизелль вглядывался в угасающий горизонт, как вдруг его сотряс кашель. Короткий, сухой звук. А затем меж пересохших губ алой лентой хлынула кровь.

Антонин вскочил на ноги.

— Ваша Светлость!

Кровь была здесь дурным знаком. Болезнь лёгких, яд, проклятие — всё самое страшное пронеслось в мыслях подобно грозовому шквалу. Но герцог поднял руку, пресекая его тревогу. Гизелль вытер кровь тыльной стороной ладони и устало обронил:

— Ничего страшного. Сегодня утром я применил одно небольшое тёмное заклинание. Последствия дают о себе знать.

— Тёмное заклинание? — недоверчиво спросил Сорель.

Но Гизелль, взгляд которого всё ещё оставался потухшим, пробормотал себе под нос:

— Надеюсь, он вернётся прежде, чем мне вздумается призвать мрачного жнеца.

При этих словах Антонин почувствовал, как по спине заструился холодный пот. Великий герцог хоть и был молод и на удивление уязвим для человека его могущества, но пустых слов не произносил. Никогда.

***

Надкушенная тёмно-синяя кожица винограда лопнула с тихим хлопком. Прежде чем Ренсли успел прожевать мякоть, сладкий и терпкий сок наполнил его рот. Он от удовольствия нахмурил брови, издавая поток восхищённых возгласов.

— Ах, это потрясающе! Лучшее, что я когда-либо пробовал!

Гора фруктов покоилась у юноши на коленях — виноград, сливы, дикие абрикосы и персики, апельсины и малина. Каждый был сочным и таким свежим, что их было бы трудно раздобыть даже в величайшем саду или на рыночном прилавке.

Ухмыльнувшись, Ренсли взглянул на возвышающуюся над ним волчицу.

— Эти фрукты повсюду были у меня дома, но на севере их почти невозможно найти. Можно купить сушёные, но ничто не сравнится со свежими.

— Ешь сколько захочешь. Здесь они растут круглый год, — сказала она.

— Почему никто в Ольдранте не знает об этом месте? — спросил Ренсли, срывая ещё одну виноградину и отправляя в рот. — Я всегда слышал только, что лес опасен, и никто не должен бродить по нему в одиночку. Никто ни разу не упоминал, что внутри скрыт такой рай.

Когда его желудок приятно наполнился сладкими спелыми плодами, Ренсли в самодовольном блаженстве повалился на мягкую траву. Солнечный свет, достаточно тёплый, чтобы ласкать его кожу, но не слепящий глаза, струился золотистым водопадом, нежными волнами омывая всё тело.

С губ сорвался зевок. Неудивительно, после того как он в напряжении шёл по холодному лесу, бодрствуя, когда следовало бы спать, сон наконец настиг его. Ренсли закрыл глаза, его длинные ресницы, всё ещё слабо поблёскивающие остатками непролитых слёз, отражали свет.

— Это моё царство, — сказала волчица. — Оно может походить на мир, откуда ты пришёл, но всё же существует в другом измерении. Пока не открою «дверь» с этой стороны, ни один человек не сможет его найти, не говоря о том, чтобы войти сюда в своей смертной форме.

Она говорила голосом, неожиданно изящным и спокойным, подобающим правительнице этого скрытого мира.

Ренсли уставился на неё, прокручивая слова волчицы в уме. Она выразилась уклончиво, но смысл был ясен: это был иной мир. Значило ли это… что он мёртв?

Медленно с беспокойством в изгибе бровей Ренсли приподнялся и с опаской взглянул на великую волчицу.

— Тогда… я мёртв в мире людей?

— Что за вздор, — насмешливо бросила она. — Это не подземное царство, а мой лес. Тебе позволено войти, потому что ты помог одному из моих детей. Иногда мне встречается человек, которого я хотела бы пригласить, но такое случается лишь раз в сотню лет. Ты наверняка уже слышал разные истории? Кое-кто возвращается в мир людей и время от времени хвастается этим.

Юноша лишь кивнул в ответ. Он не мог утверждать, что те рассказы были об этом месте, однако предания о людях, что якобы посещали иные миры, сохранились сквозь века, передаваясь в книгах и рассказах странствующих поэтов. Для него они были не не более чем приукрашенными выдумками. Но, быть может, некоторые всё же правдивы. В конце концов, их мир полон тайн, недоступных его пониманию.

— Мое дитя ещё слишком мало и не понимает опасностей мира. Всё норовит побродить по человечьей стороне. В прошлый раз я отвлеклась, и он сбежал, но ты его спас. Я перед тобой в долгу. — Волчица учтиво склонила голову. — Оставайся здесь, сколько пожелаешь.

— Благодарю. Я… сам не знал, куда направиться.

— Что же привело тебя в лес в столь поздний час?

Ренсли замешкался, не зная, с чего начать рассказ. История его была долгой и запутанной. Вряд ли это благородное создание, властвующее над священным лесом, пожелает внимать суетным делам людского мира.

— Ты словно бежал прочь, — добавила волчица.

— Вы верно заметили. На то были причины. Я служил властителю северного королевства, что зовётся Ольдрантом, но ослушался его приказа.

— Дерзкий поступок. Неужели он так жесток, что тебе пришлось бежать под покровом ночи?

— Вовсе нет. Он справедлив и милостив, народ любит его. Если бы я молил его убедительнее, возможно, его мнение бы изменилось.

— Ты говоришь загадками, — продолжила волчица. — Тогда почему же ты бежал?

Правда была проста, но тяжела.

Гизелль Дживентад, великий герцог Ольдранта, решил исполнить свой долг: взять в жёны женщину, способную родить наследников, а того, кого любил сердцем, оставить подле себя в качестве рыцаря. И в глазах всего мира в том выборе не было ничего предосудительного.

Но Ренсли Мальрозен, никогда не принадлежавший этому месту до конца, не мог разделить этой уверенности. Он не вынес мысли, что любимый возьмёт новую супругу, не желал представлять их брачную ночь, не хотел фальшиво улыбаться их ребёнку.

И всё же просить Гизелля сделать его своей великой герцогиней юноша тоже не решался. Это невозможно. Дело не только в нелепости просьбы, в которой ему наверняка отказали бы, но в тяжести того, что подобное требование означало. Сможет ли он и вправду взвалить на себя власть и ответственность того, кто стоит лишь на шаг ниже правителя целого королевства? Сможет ли он, мужчина, жить открыто в такой роли?

Одна эта мысль заставляла голову качаться в неверии.

http://bllate.org/book/12459/1660342