Готовый перевод Spring, the color of love / А может, виновата весна...: Глава 8. Часть 1

Кафедра туризма и фортепиано, можно сказать, почти не имели точек соприкосновения. При желании мы могли бы увидеться в любой момент, но без случайного стечения обстоятельств мы почти не пересекались – всё же учились на разных факультетах. То же и касалось круглосуточного. Поскольку я начинал работать сразу после занятий, шансы встретить меня у того, кто не жил поблизости, были невелики. В итоге, если не заходить специально, чтобы купить что-то или просто целенаправленно увидеться со мной, как это делал Вончхе, наши пути просто не могли пересечься. И каждый раз, когда покупатель просил пачку «Marlboro Light» или презервативы, меня накрывало лёгкое чувство досады от этого очевидного факта.

Менеджер вернулся в магазин всего через два дня после пребывания в больнице, и мне снова приходилось выходить на смену до двух часов ночи. Утренний сменщик нашёлся только спустя пятнадцать дней. 

Радио в магазине всё так же было настроено на FM 93.1.

Иногда, спускаясь или поднимаясь по ступеням Сангак-холла, я невольно замедлял шаг, услышав звуки пианино, но с Хён Гонхёном так ни разу и не столкнулся.

Разложив одеяло на коврике-пазле, я случайно обратил внимание на учебник на низком столике, служившем мне и обеденным, и письменным. Я протянул руку и открыл последнюю страницу. Жёлтый стикер лежал ровно, не топорщась, прижатый весом книги.

В тот момент, когда я хотел коснуться его, грохот сотряс всё моё тело. Я захлопнул учебник и подошёл к крошечному кухонному окну. С нашей последней встречи с Хён Гонхёном прошло две тихих недели, и вот, небо, всё это время сдерживавшееся, наконец, выплеснуло наружу всё, что так долго таило, разразившись раскатами грома. Во тьме комнаты вспышки молнии казались ещё ярче. Задёрнув шторы и так и не погасив свет, я забрался под одеяло.

Внезапно молнии, до этого лишь вплетавшиеся в шум дождя, начали хаотично обрушиваться на землю. Если бы раскат можно было предугадать, я бы хоть готовился, но это было сродни фильму ужасов, где никогда не знаешь, когда выскочит призрак. Гром, прежде лишь глухо ворчавший, выплеснул всю накопленную мощь и разразился оглушительным раскатом. Стоял такой рёв, будто дом вот-вот развалится. Вслед за ним дрогнул свет лампы. Я подумал: наверное, именно так звучит разорвавшийся прямо перед носом снаряд. 

В детстве даже раскаты грома мне не мешали ждать. Теперь же опостылело и само рычание неба, и ожидание как таковое.

Примерно в ту пору я стал свидетелем того, как молния поразила вяз.

Перед глазами до сих ярко стоит та картина: ослепительная вспышка, треск лопнувшего ствола, листья, объятые огнём, превратившие дерево в гигантскую бенгальскую свечу, и взметнувшейся столп пламени. Казалось, конечной целью молнии был именно вяз. Один стремительный, безошибочный удар мгновенно оборвал его жизнь. Если бы я не стоял под тем деревом с зонтом, то принял бы весь сноп искр на себя.

Гордость учреждения – двухсотлетний вяз – исчез по воле стихии. Ударь бы молния всего на метр в сторону – и жизнь в семь лет оборвалась бы уже у меня. Каждый вечер с семи до восьми я неизменно ждал под этим деревом, но после того случая в дни, когда бушевала гроза, больше не выходил наружу. И всякий раз, когда сверкала молния, меня охватывал страх. Мне было страшно, что они развернутся и уйдут только потому, что я не выбежал им навстречу.

Вяз, в миг лишившись влаги, стал крепче стали. А моё ожидание, медленно иссыхая, постепенно угасало. И лишь спустя долгих десять лет дерево наконец спилили рабочие.

Тогда-то я впервые узнал, что поражённый молнией вяз можно продать за большие деньги. Если бы учреждение не испытывало трудностей, его бы не тронули. Случайно или нет, но с исчезновением дерева пропали и мои надежды, ожидания и тревоги. Как дерево, давно утратившее жизнь, срезали электропилой, так и моя боль притупилась.

В день, когда ожидание подошло к концу и когда дерево начали валить, я решил расстаться с одной из эмоций, живших во мне. И всё же временами – несколько раз в год, когда молния вспыхивала в небе – лопатка начинала ныть. 

Им не следовало говорить, что они вернутся. Тогда мне нечего было бы бояться. 

Когда я натянул одеяло на голову, перед глазами вспыхнул образ горящего вяза. Сон всё не шёл.

Я ворочался с боку на бок, то открывая, то закрывая глаза. В ушах едва слышно звучал ноктюрн того дня. В памяти упорно держался лишь один фрагмент – бесконечно тягостное начало композиции. Мне снова хотелось услышать игру Хён Гонхёна, ту, что, казалось, способна даровать спокойный сон.

Его концерт, начавшийся по его же прихоти, так и остался для меня незавершённым. Вероятно, поэтому никак не мог выкинуть из головы ноктюрн Шопена, который не услышал до конца. Ни бурных аплодисментов, ни послеконцертного послевкусия мне так и не довелось испытать. Если вдуматься, двери концертов Хён Гонхёна всегда были открыты для всех. Люди, привлечённые звуками, могли слушать фортепиано, звучавшее лишь по капризу исполнителя, но увы, те, кто растворялся в его музыке, для самого исполнителя не имели большого значения. 

Даже девушка, даже его друг, сидевшие в первом ряду, всё равно оставались либо случайными слушателями, либо незваными гостями. Я тоже мог видеть Хён Гонхёна, купающегося в свете софитов, но для него, сидящего в этом ярком пятне и исполняющего, я оставался лишь одним из невидимых зрителей.

Однажды мне посчастливилось услышать пьесу, сыгранную исключительно для меня, по внезапной прихоти исполнителя. И в тот момент он не пытался утешить или уделить какое-то особое внимание – он просто относился ко мне как к единственному зрителю, не более. И именно это оказалось для меня куда большим утешением. Как единственный зритель, я был очарован его игрой, но он, не закончив композицию, молча ушёл со сцены. Таковы были Хён Гонхён и я.

– Не могу давать ложных надежд.

Теперь я понимал смысл его слов. Наверное, именно поэтому он привёл в репетиционный класс не девушку, а меня. Должно быть, считал, что мужчина не может быть пленён музыкой, сыгранной другим мужчиной.

– Сумасшедший…

Верно, только сумасшедший мог об этом думать. Очевидно, я просто поддался эмоциям, и чувства вышли из-под контроля. Меня увлёк не Хён Гонхён, а его игра. Небо, обезумевшее не меньше меня, непрерывно обрушивало молнии на землю. Измождённый я лежал под одеялом, но так и не смог уснуть.

***

Сангак-холл насквозь пропитался влагой. Вода, стекавшая с зонтов и мокрой обуви, залила мраморный пол. Чтобы не уснуть с первой пары до обеда, пришлось трижды ходить в перерывы и умываться.

– Ну и ну, у нашего Шимхона глаза глубже тёмной ночи. Поди вчера всю ночь порнуху, смотрел? Могу кое-что стоящее посоветовать. Там, кстати, парочка неплохих свежих серий есть.

Вончхе хохотнул, сжимая стакан с латте. Бумажный стаканчик из автомата, который держал я, казался на его фоне ещё меньше обычного.

– Куплю компьютер, тогда советуй, – бросил я дежурную фразу.

– Ого, а наш тихоня Шимчхон, оказывается, первым на печь лезет [1]. Но, знаешь, лучше ведь не смотреть, а самому попробовать, не так ли?

[п/п: Пословица: человек, который внешне кажется тихим и скромным на самом деле первым добивается своей выгоды или совершает неожиданные поступки. Аналог: в тихом омуте черти водятся]

Вончхе выудил из кармана два листка и помахал ими перед моими глазами. Надпись на билете, развернутом прямо у меня перед носом, сразу бросилась в глаза:

[Приглашённый концерт пианиста Чон Сонвона]

– Что за билеты?

– Разве я сейчас не подкатываю к девчонке с фортепианного, м? Вот и решил растопить её сердечко вот этим.

По сравнению с бесплатным купоном на тансуюк – прогресс налицо.

– Тебя же Ю Джиын отшила всего две недели назад, разве нет?

– Шимчхон. Любовь не стоит на месте.

Вончхе выглядел предельно серьезным, цитируя слоган устаревшей рекламы. Его способность идти вперёд, даже будучи раз за разом отвергнутым, была его главным достоинством.Глядя на парня, бережно прижимающего билеты к груди, я спросил:

– Дорого вышло?

– Билеты?

– Ага.

– У меня S-места, по сто восемьдесят тысяч вон.

– Дорого. Значит, по девяносто тысяч за билет?

– Ты о чём? За два – триста шестьдесят тысяч вон.

Я потерял дар речи от удивления. Спросил лишь из желания услышать кого-то другого, не Хён Гонхёна, но цена оказалась совершенно запредельной.

– Самые дешёвые стоят порядком шестидесяти тысяч? Ты что, тоже приглядел кого-то с фортепианного? Это ведь не Ёджу? Скажи, что нет. С тобой мне точно не тягаться.

Ёджу? Это имя я где-то слышал раньше. Ах… оно то и дело мелькало в разговоре тех девушек из читального зала. Кажется, именно так так звали ту, у которой за спиной злорадствовали, обсуждая, что её отшил Хён Гонхён.

– Ты о девушке с длинными прямыми волосами и бледным лицом?

– О, небеса. Мой роковой соперник прямо здесь.

Одна за другой сложились догадки: та, что ждала у дверей музыкального класса, и парень, который разбил ей сердце… Хён Гонхён.

– Не волнуйся, я не заинтересован.

– Паршивец, не пугай так. Но откуда ты её знаешь?

– Да я и не знаю. Просто видел однажды.

– Слушай, а у тебя нет знакомого, кто мог бы меня свести с фортепианным? А! Помнишь, тебя кто-то с того же факультета разыскивал. Чем там дело кончилось? Что вообще было?

Спрашивать о чём-то, что случилось давным-давно, было типично для него.

–  Да ничего. Кошелёк нашёл, вернул владельцу.

– Правда? А кто? Девушка?

Сыпал вопросами один за другим, как из пулемёта.

– Парень.

– На фортепиано есть ещё и парни? Вау, он, небось, в восторге. Если ты с ним знаком, может, организуете что-то вроде слепой встречи? Хотя, разумеется, о чём это я. 

Он сам спросил, сам и ответил, покачав головой.

Часы на стене комнаты отдыха возвестили, что перерыв подошёл к концу.

– Пойду на пару.

– Да? Ты сегодня допоздна, верно?

– Угу, весь день.

Я потёр уставшие глаза, и жжение только усилилось. С удовольствием вздремнул бы на паре, но мысль о том, что могу упустить что-то важное для экзамена, не давала мне этого сделать. После целых суток без сна начались зрительные галлюцинации: мраморный узор перед глазами поплыл. Как назло, дождь всё не прекращался, лил целый день, точно в сезон дождей. Я кинул бумажный стаканчик в урну.

Поскольку раньше я совмещал сразу две подработки, то на первом и втором курсе я составил себе довольно свободное расписание и в итоге на третьем нагрузка стала непомерной. Особенно сегодня, когда пары до пяти без перерыва. А в половине шестого уже начиналась смена в магазине. Если протянуть так до конца смены, получится, что я как минимум двое суток толком не спал.

Конспект с невыносимой третьей пары выглядел так, будто его писали в бреду – ни одного слова не разобрать. Хлопнув себя по щекам для бодрости, я направился в аудиторию. И искренне надеялся, что голос профессора, которому было явно за шестьдесят, не убаюкает меня, словно колыбельная.

http://bllate.org/book/12421/1343455