Готовый перевод Endless love / Бесконечная любовь: Том1. Глава 1

Глава 1

Стекло, которого касались кончики пальцев, было твердым. За ним, куда невозможно было дотянуться как ни тянись, сидел Юн Часок. Прошел почти месяц с тех пор, как его перевели из камеры предварительного заключения в следственный изолятор, но Ёншин каждый раз в такой ситуации чувствовал себя неловко.

«Между мной и Юн Часоком действительно существует преграда...»

— Тогда апелляция...

— Зачем возиться. Все равно всего восемь месяцев.

Юн Часок, оборвавший Ёншина, покачал головой. В зале суда, когда был зачитан приговор восемь месяцем реального срока за непредумышленное убийство, его лицо пылало гневом, но сегодня оно было совершенно спокойным.

Он даже улыбался, как будто не ему предстояло провести в заключении еще семь месяцев.

Это случилось во время уличной попойки.

Главным виновником инцидента был тридцатипятилетний ростовщик О Хёнсок, которого Юн Часок называл «старшим братом». Он заявил, что двадцатилетний парень хуево на них посмотрел, когда проходил мимо пьющей компании, догнал его и ударил пивной бутылкой по затылку. Парень в итоге скончался. О Хёнсоку дали 5 лет и 8 месяцев за причинение смерти по неосторожности, а Юн Часоку и Ли Хёнмуну, как соучастникам, — 8 месяцев и 2 года 6 месяцев соответственно за непредумышленное убийство.

Изначально прокурор запрашивала для Юн Часока и Ли Хёнмуна более трех лет. Их обвиняли в неоказании первой помощи и оставлении в опасности.

Если бы Ёншин не передал семье погибшего десять миллионов вон в качестве компенсации, Юн Часок действительно мог бы получить 36 месяцев или более.

Скольких мужчин ему пришлось принять, чтобы собрать эти деньги?

Ёншину не хотел вспоминать это грязное время. То, что не было слез или истеричного смеха, не означало, что он ничего не чувствовал. Ёншин просто терпел.

Внезапно Юн Часок рассмеялся.

— Нравится ситуация? — спросил он. Но тут же его выражение лица изменилось, и он придвинулся ближе к стеклу.

— Не смей радоваться, сука. Ничего от этого не изменится.

Несмотря на то, что в ухо через трубку ворвался свирепый голос, Ёншин и глазом не моргнул. Он лишь безучастно ответил:

— Угу.

Ёншин уже пятнадцать лет наблюдал, как Юн Часок в мгновение ока сменяет смех на ярость. Это уже не удивляло и не пугало.

Ёншину не требовалось много слов. Для общения с Юн Часоком хватало одного «угу».

Слова «нет» или «не хочу» исчезли из лексикона Ёншина более десяти лет назад. Когда он вообще произносил их в последний раз?.. Так давно, что Ёншин уже и не помнил. Наверное, примерно тогда же исчезли и слезы.

Он снова коснулся стекла сухими кончиками пальцев, когда Юн Часок вдруг позвал его по имени.

— Ли Ёншин.

— Угу.

— Угада-ай, какой сегодня день?

На этот вопрос, заданный протяжным голосом, Ёншин впервые ответил с заминкой. Впрочем, пауза не длилась и секунды.

— ...Годовщина смерти Чугёна.

Юн Часок ухмыльнулся. Он сморщил нос, словно предвкушая злую шутку.

— Что за дерьмовый ответ?

Ли Ёншин слышал этот вопрос ни по разу в год, но все же допустил ошибку. Он поспешил исправится:

— Прости. Годовщина смерти Юн Чугёна, которого я убил.

— Верно. А завтра?

— День рождения Юн Чугёна, которого я убил.

Юн Часок одобрительно кивнул в ответ на слова, вылетевшие без запинки.

— Точно.

— А кем был Юн Чугён?

— Твоим братом-близнецом.

Юн Часок скривил губы в странной усмешке. От этого его и без того уродливое лицо стало вдвое отвратительнее.

— Да, Ёншин. Этот несчастный, утонувший в воде накануне дня рождения в свои шестнадцать... был моим братом, Юн Чугёном. Моим единственным братом. По твоей вине.

— ...

— Но ты ведь больше не плачешь. Даже не делаешь вид, что скорбишь, тварь. Жалеют только мертвых.

— ...

Слезы, может, и исчезли, но тяжесть в груди Ёншина никуда не делась. Он просто не плакал, но чувство вины перед Чугёном всегда сидело в его сердце, как заноза.

Именно поэтому он безропотно позволял Юн Часоку унижать себя.

Но скоро, это чувство — и это тело, хранящее в себе это чувство, — все исчезнет разом.

Ёншин представил, как без колебаний бросается в тот же ручей, в котором утонул Юн Чугён, и поправил трубку для переговоров. В этом старом СИЗО для свиданий все еще использовали телефоны. Наверное, из-за этого ощущение тюрьмы было еще острее.

— Говорят, тебя завтра переводят в Чхонсон. Когда мне назначить следующее свидание?

Юн Часок в упор посмотрел на бесстрастно спрашивающего Ёншина.

Прошла секунда, две…

И из рта Юн Часока как из пасти бешенной собаки вырвались слова с нотками омерзения:

— Просто не приезжай, сумасшедшая тварь! Будто сам не можешь решить! Обязательно меня спрашивать?

Юн Часок хотел было швырнуть трубку, но, осознав, что находится в комнате для свиданий, замер с поднятой рукой. От него исходило сдавленное, удушливое дыхание.

Он покосился на охранника, сидевшего позади. От внезапного крика тот вскинул голову и теперь внимательно следил за происходящем. Юн Часок добродушно извинился, и, как только охранник отвел взгляд, тут же повернулся к Ёншину.

— Я тебе, блядь, не сутенер. Хватит свиданий. Пока меня нет, поезжай к Сокхуну.

— Ты про Мугван...

— Да, Мугван. Я с Сокхуном уже договорился, так что, как выйдешь отсюда, сразу езжай к нему. Будешь там жить, жрать, спать и вкалывать как собака. Делай то, что у тебя хорошо получается.

— Угу.

— То, что меня нет, не значит, что ты можешь проёбываться. Предупреждаю, если у тебя хоть на день пропадет связь с Чэгу... я сбегу из тюрьмы и убью тебя. Понял?

Это было слово, на которое охранник не мог не среагировать.

Едва прозвучало «сбегу из тюрьмы», он рефлекторно вскинул голову. Его взгляд, как последнее предупреждение, был суровым. Юн Часок, словно у него были глаза на затылке, тут же сменил тон и продолжил:

— Прости. Я просто волнуюсь. Долги растут, а человеку, который должен тебя защищать, сидеть еще семь месяцев... Ха-а...

Говоря это, Часок сверлил Ёншина таким взглядом, что у него едва не вылезли глаза на лоб. Весь его вид кричал, что ему плевать на долги, которые все равно отрабатывать не ему.

Но за пятнадцать лет и к этому Ёншин тоже привык.

— Не волнуйся. Я сделаю так, что до твоего выхода все будет тихо.

Голос Ёншина, услышав который, на ум неизменно приходили сухие, шуршащие листья, прозвучал механически, без малейшего колебания. В ответ Юн Часок усмехнулся, находя это смехотворным, и прошипел: «Сумасшедшая сука».

— Но все же, не давай себя совсем уж растоптать. Во всем знай меру. Особенно с Сокхуном. Ты же знаешь, что он по тебе просто с ума сходит?

— Угу.

— Можешь отдавать тело, но сердце — ни смей. Он — не я. Он тебя не потянет, и не сможет справится, когда ты уйдешь.

— Да. Так и сделаю.

В тот момент, когда Часок сказал, что передал остальные важные указания Чэгу и Ёншин должен будет о них узнать, раздался сигнал, объявляющий об окончании свидания.

Связь тут же прервалась. Ёншин, словно только этого и ждал, без малейшего сожаления тут же положил трубку, затем встал и, не попрощавшись, развернулся.

Когда Ёншин уже выходил из комнаты для свиданий, сзади раздался торопливый стук по стеклу. Ёншин обернулся и увидел, как Юн Часок, которого уже придерживал за плечо охранник, тянет себя за короткие волосы у виска.

Значение этого беззвучного жеста было предельно ясным, и у Ёншина не было причин его не понять.

«Отрежешь волосы — умрешь».

На худом, бледном лице удаляющегося Ёншина не было и тени эмоций. Лицо, хранящее лишь спокойствие, не изменилось ни тогда, когда он покинул здание изолятора; ни тогда, когда он стоял под небом, где бушевало палящее солнце, и глубоко затягивался зажженной сигаретой; ни когда он сидел в автобусе, идущем в Мугван, и безучастно смотрел на проносящиеся мимо пейзажи; ни когда, после долгой дороги он ступил, на конец, на землю.

Разумеется, чужие запахи и незнакомая обстановка нового места не произвели на Ёншина ни малейшего впечатления.

***

Детский дом, в котором он жил с рождения, закрылся, и Ёншина перевели в приют «Синман» в Ансане, провинция Кёнгидо. Ёншину было девять лет. Там он и встретил Ю Сокхуна.

Они были ровесники и он стал первым, после четы директора, кто по-доброму заговорил с Ёншином, напуганным и растерянным из-за новой обстановки.

В тот день Ю Сокхун приветствовал Ёншина такой же, как и сегодня, чрезмерно, до ослепительности, яркой улыбкой.

— Ёншин-а!

Высокий мужчина с приятной внешностью, окликнувший его и коснувшийся плеча, тут же сильно обнял обернувшегося Ёншина. Он, видимо, пользовался парфюмом — свежий, резкий запах мускуса ударил в нос. Укачало в дороге, да еще и духи.

Голова резко разболелась, но Ёншин, не подав и виду, несколько мгновений неподвижно стоял в объятиях Сокхуна.

— Тяжело тебе пришлось в дороге. Ты же плохо переносишь поездки, не укачало? — спросил Сокхун, при росте 182 сантиметра глядя сверху вниз на 176-сантиметрового Ёншина.

Он все не отпускал его, словно Ёншин мог куда-то сбежать, и его руки, казалось, сжимались все сильнее.

Ёншин покачал головой.

— Угу. Я ехал с открытым окном, так что нормально.

Как только его губы, так редко улыбавшиеся, чуть растянулись произнося слова, взгляд Сокхуна тут же метнулся к ним. На мгновение показалось, что он собирается наклониться, но, похоже, Сокхун вспомнил, что они стоят посреди оживленного терминала, и смущенно замер. Спустя секунду он неловко рассмеялся и слегка отстранился от Ёншина.

— Ну и слава богу.

Сокхун принялся извиняться:

— Я собирался тебя встретить... но Чэгу все твердил, что ты сам доберешься, и велел мне не приезжать...

— Зачем утруждаться. И потом, на такие расстояния автобусом даже удобнее.

Сказав это, Ёншин повернулся к выходу. Как только он направился к дверям, за которыми опускались сумерки, Сокхун тут же пристроился рядом, непрерывно осыпая его вопросами.

— Голодный?

— Немного.

— А, в туалет не хочешь? Может, зайдем?

— Нет. Я заходил на остановке по пути, все нормально.

— Да? Тогда сразу ужинать. Как насчет самгёпсаля?

— Хорошо.

Зной, исходящий от солнца в начале августа, к ночи сменился лишь душной, липкой тяжестью.

Неподалеку виднелся припаркованный микроавтобус с надписью «Детский дом „Соман“».

— Это наш транспорт? — спросил Ёншин, мельком взглянув на Сокхуна, прижимавшегося к нему сбоку.

— Ага. Утром на нем детей в школу развозят, но сейчас каникулы, так что я пока им пользуюсь. А, и у меня есть своя машина. Надо было, наверное, на ней приехать.

Сокхун, привычно положив руку Ёншину на плечо, повел его в сторону транспорта.

Налетевший порыв ветра растрепал длинные волосы Ёншина. Странное щекочущее ощущение на тыльной стороне ладони заставило руку на плече сжаться и тут же разжаться.

Сокхун открыл пассажирскую дверь. Ёншин не стал сразу садиться — он порылся в кармане и достал сигареты. Вытащив одну, зажал губами, поднеся зажигалку и только потом, после того как уже прикурил, спросил у Сокхуна разрешения:

— В машине, наверное, нельзя курить. Прости. Я быстро.

— А, нет. Кури спокойно, не торопись.

Сокхун если и пил, то изредка, а вот сигарет не касался никогда. Сколько ни пробовал, он так и не смог привыкнуть к этому горькому, едкому вкусу. И в отличие от Сокхуна, который и алкоголь-то едва выдерживал, Ёншин курил как паровоз. Пачка в день была нормой, а иногда уходило больше двух.

Он не то чтобы наслаждался процессом или ему нравился резкий вкус.

Курение было для Ёншина простой привычкой. Только вдыхая дым, он, казалось, дышал как положено; только ощущение исцарапанного нутра едким ядовитым смогом давало возможность почувствовать себя живым. Все началось в восемнадцать лет с принуждения Юн Часоком, а теперь дошло до того, что казалось: не покуришь — умрешь.

Для того, кто жил, уже зная дату своей смерти, забота о здоровье была чем-то немыслимым, поэтому сигарета оказывалась в руках Ёншина при любом удобном случае. Он мог закурить во время еды, сразу после сна, и даже в те грязные моменты, когда продавал свое тело.

— Если так налепить прямо на дверь, детям же будет стыдно, разве нет? Будто напоказ выставляют, что у них нет родителей, — сказал Ёншин, стряхивая пепел на землю и кивая в сторону машины.

Взгляд Сокхуна, как завороженный, был приклеен к губам, выпускавшим дым, и из-за этого он ответил с небольшой задержкой.

— А? А, приют. Ну да, так и есть… Поэтому те, кто постарше, ни за что в него не садятся.

Сигарета в руке Ёншина снова переместилась ко рту. От сильной затяжки его и без того худые щеки, лишенные всякого намека на полноту, втянулись еще сильнее.

Казалось, он сейчас снова возьмет ее в руку, но вместо этого окурок был небрежно сплюнут на землю и безжалостно растоптан старым кроссовком.

— Поговори с отцом, скажи, пусть уберет. Ты же и раньше за них вступался, брал удар на себя.

— Ха-ха. Было такое.

Эти слова были прямиком из прошлого, но в глазах Ёншина — в отличие от Сокхуна, — не было и тени ностальгии. Приют, «выставляющий напоказ, что у этих детей нет родителей»... Это были плохие воспоминания, иначе и быть не могло.

На слова Ёншина Сокхун с улыбкой кивнул:

— Я уже и так принял решение, еще до того, как ты попросил. Как только водитель вернется из отпуска, снимем наклейку. Рассказал детям — они так обрадовались. Даже спасибо сказали, мол, при прежнем директоре такого и близко не было.

На этом разговор о прошлом закончился. Ёншин ополоснул рот душным воздухом и подошел к Сокхуну, который все еще держал пассажирскую дверь. Когда Ёншин сел в машину, Сокхун широко улыбнулся. Затем он наклонился и сам пристегнул ему ремень безопасности. Лоб Сокхуна мимолетно потерся о подбородок Ёншина.

Когда Сокхун закрыл пассажирскую дверь и пошел к водительской, у него под глазами заметно покраснело.

Не прошло и нескольких секунд, как машина тронулась, а в кармане Ёншина завибрировал телефон.

«Наверняка Кан Чэгу».

Он как раз собирался отправить ему сообщение, что доехал.

Когда Ёншин достал телефон, Сокхун, обернулся. Он открыл «раскладушку», нажал кнопку вызова и коротко бросил:

— Чэгу.

После коротко ответа «Угу», в ухо вонзился разъяренный голос:

— Ты где?

— В Мугване. Только что встретился с Сокхуном.

— Так почему не доложил, сука? Сдохнуть захотел? Часока нет, так ты уже расслабился, да? А?

Сокхун нахмурился, услышав вульгарный голос, который раздавался даже в салоне машины.

Ёншин, так же равнодушно, как и с Юн Часоком, ответил:

— Как раз собирался.

— «Как раз собирался»... Эй. Я же говорил, не оправдывайся. Мне прибить тебя?

— ...

— Опять, блин, молчит, как же бесит. Сука, не хочешь говорить — дай трубку Сокхуну. Мне тоже, знаешь ли, не в кайф с тобой в молчанку играть, понял?

Передав телефон в чужие руки, Ёншин отвернулся к окну. Перед глазами простирались темные ночные улицы Мугвана.

— Да, доехал, мы сейчас ужинать идем. Да. Да. Об этом я собирался поговорить за едой. Говорю же, не беспокойся. Он будет каждый день приходить и уходить с работы вместе со мной. Жить и спать тоже будет со мной. Я ни за что не заставлю его работать допоздна. Я сказал, что понял. Ай, да я беру на себя ответственность, не позволю ему работать! Не позволю!

Ёншин слушал раздраженный голос Сокхуна и смотрел на красный крест, светящийся вдалеке с отсутствующим выражением лица.

Возможно, потому, что станция находилась в центре города, на дорогах было так же оживленно, как в Сеуле. Высокие и низкие здания, плотно заполнившие все вокруг, так же напоминали Сеул. Он ожидал увидеть глушь, но на деле это был такой же удушающий город. Единственным отличием был диалект, бивший по ушам.

— Держи.

Сокхун, закончивший разговор, протянул Ёншину телефон.

Ёншин не стал спрашивать: «Что сказал Чэгу?» — а просто молча взял трубку. Ему хотелось пропустить ужин и поехать в общежитие, чтобы спокойно отдохнуть, но Сокхун этого не позволит. От этой мысли в груди стало тесно. Хотелось курить.

До самого приезда в самгёпсаль-ресторан Ёншин проживал удушливые мгновения, с силой прикусив язык.

Поганое чувство удалось приглушить сигаретой, которой он жадно затянулся сразу как только вышел из машины.

Вместо того чтобы войти в заведение, Ёншин посмотрел на Сокхуна, ожидавшего его, в голове всплыла мысль. «Это чувство будет душить меня здесь снова и снова».

Жадно вдыхая дым он шевелил губами, прижатыми к фильтру, затем бросив окурок в бочку из-под масла, словно ставя точку в своих грязных мыслях, подытожил: «Наверное, поэтому люди и находят силы жить, понимая, что когда-то всё это закончится...»

На часах почти десять, но в заведении было шумно и многолюдно. Им сообщили, что оно работает до двух часов ночи, а пик посещаемости приходится на время с шести, когда заканчивается работа, до одиннадцати. Ёншин и Сокхун сели за круглый столик в центре зала и вытерли руки влажными полотенцами, которые принесла хозяйка вместе с водой.

Сокхун налил воды и поставил стакан перед Ёншином, уставившись на него.

Ёншин не пользовался косметикой, но его кожа была не просто белой — она была бескровно бледной. И к тому же невероятно чистой, без единого пятнышка. На ней не было ни следов от пережитых юношеских прыщей, ни даже родинки.

Лицо, залитое ярким светом ламп, предстало перед глазами Сокхуна, без единой тени.

Юн Часок, бывало, забавлялся тем, что оставлял красные отпечатки ладоней на его белых щеках, что были чище снега. «Клеймо», или как он там это называл. Ублюдок, не прочитавший за свою жизнь ни одной книги, строил из себя умника, поминая «Алую букву».*

(*«Алая буква» (англ. The Scarlet Letter) — это классический роман американского писателя Натаниэля Готорна, опубликованный в 1850 году. Действие происходит в пуританской Америке XVII века. Главную героиню, Эстер Прин, подвергают публичному осуждению за то, что она родила ребенка вне брака (совершила прелюбодеяние). В качестве наказания ее заставляют до конца жизни носить на своей одежде вышитую алую букву «A» )

«Разве можно жить, забыв о своих грехах?»

Ю Сокхун не мог отвести взгляд от Ёншина, который вытащил салфетку из диспенсера на краю стола, расстелил ее на дне грязной пепельницы и налил сверху воды.

Брови, словно нарисованные; необычайно тонкие черты; длинные складки век, от природы красноватого цвета и длинные густые ресницы. Его взгляд казался бесконечно печальным; иссиня-черные зрачки; точеный нос; маленькие ноздри. Темные губы, что однажды были стерты до крови, из-за того, что сосали Сокхуна; впалые, худые щеки, подбородок, шея…

И, наконец, взгляд Сокхуна устремился к волосам Ёншина — волосам, что будут принадлежать Юн Часоку до самой смерти.

— ...

Волосы, ставшие чуть длиннее, чем в прошлый раз, и сегодня привычно растрепанными прядями обрамляли худое лицо. То, что они всегда выглядели уложенными, хотя он за ними никак не ухаживал, должно быть, было из-за легкой волнистости, унаследованной от родителей, которых он никогда не знал.

В тот день, когда Ёншин перевелся в приют, которым управляли родители Сокхуна, у него были такие же длинные волосы. Поэтому Сокхун, решил, что он — девчонка, и с сияющей улыбкой подошел к нему. Внешность у него была такой, что вслед за Сокхуном, Юн Часок, Кан Чэгу и ныне покойный Юн Чугён — все они перепутали его пол с девочкой. Весь день они инстинктивно держались от неё на расстоянии, а вечером, увидев в бане его обнаженное тело, испытали настоящий шок.

«Что? Ты пацан?»

Сказал это Юн Чугён или Юн Часок или Кан Чэгу, в котором с детства были замашки хулигана, — Сокхун, как ни пытался, не мог вспомнить. Все было туманно.

Сокхун сжал кулаки под столом, сдерживая порыв протянуть руку и коснуться. И хотя на душе у него было тяжело, он намеренно легким тоном обратился к Ёншину, который как раз зажимал в губах новую сигарету:

— Волосы сильно отросли. Скоро до плеч достанут.

Ёншин лишь кивнул, не проронив ни звука. Раньше он, кажется, был разговорчивым, но после смерти Чугёна все изменилось, он замкнулся в себе. По словам Юн Часока, после того как Сокхун ушел в армию, Ёншин перестал даже плакать.

«Зачем ты вечно его бьешь? Не похоже, чтобы он слов не понимал».

«Эта сука, блядь, ведет себя так, будто это он сдох, чтоб ему пусто было. А сдох-то мой брат. Не смеется, не плачет, а теперь, даже когда бью, глазом не моргнет. Бесит, пиздец».

«Может, сегодня при Сокхуне он поведет себя иначе».

«Думаешь?»

Этот разговор состоялся в съемной комнате Кан Чэгу, когда Сокхун приехал на свою первую побыку. Из всей компании в армию загремел один он, у которого были живы-здоровы оба родителя. Хотя сироты и могли «откосить» на «общественные работы», никто из них не был настолько глуп, чтобы по доброй воле тащиться в армию и вкалывать там как собака. Так что Сокхун оказался на какое-то время оторванным от компании.

И вот, отпахав как собака три с половиной месяца, он вернулся и увидел их, и — Ёншина, который выглядел еще хуже, чем прежде. Он похудел, а взгляд его совсем потух.

«Чэгу-я. Покажи-ка пример».

«Добро. Только допью».

«Пример? Какой еще пример?»

Сокхун с недоумением смотрел на Юн Часока и Кан Чэгу, несших какую-то чушь. И тут Юн Часок с силой сжал член Сокхуна и захихикал. А потом толкнул голову Ёншина, который молча пил.

«Трахнуть бабу охота, а денег нет, ни хрена. Вечно только дрочим. А потом в один прекрасный день я смотрю вбок, и, блядь, какая-то шикарная телка голышом спит. Эта сука не простая. Сука с хером».

«Постойте, неужели вы...»

Кан Чэгу, залпом осушивший пиво и смявший банку, повалил Ёншина на пол и подхватил:

«„Неужели“ — это, сука, самое интересное. Да, моя девочка, Ёншин-а. Куда тебе сегодня вставить? В рот? Или в пизду?»

В тот день в той комнате Сокхун впервые заставил Ёншина отсосать ему. А на следующий день он почти силой овладел им. И на следующий день то же. Ему не было мерзко, наоборот — он был в возбужденном нетерпении.

Только тогда Сокхун понял, что внутри него бушует зверь.

Должно быть, именно тогда все и началось. Именно тогда Сокхун, трахавший своего друга, начал успокаивать и утешать себя грязного, мыслью, что, может быть, это симпатия, а может, и да же нечто более глубокое — любовь.

Наверное, и сегодня будет так же. Он будет всю ночь, до самого рассвета, вбивать свой член в тело Ёншина, и успокаивать себя мыслями о любви.

— Ешь больше. Пока ты здесь, я тебя откормлю. А, и выпить закажем?

— Буду благодарен, если закажешь.

Сокхун, думавший лишь о том, как будет трахаться с Ёншином, напрочь забыл, что сегодня — годовщина смерти Юн Чугёна.

Впрочем, ничего нового. Так было и в прошлом году, и в позапрошлом.

Наверное, так будет и в следующем...

Ёншин не останавливал Сокхуна, который доливал ему соджу, едва стакан пустел. Он не мог не знать, что Ёншин не пьянеет, сколько бы ни выпил, но Ёншину было лень утруждать себя, чтобы пресечь эти его настойчивые попытки.

Кусочек мяса, пять рюмок соджу, сигарета — цикл повторялся, Ёншин терпеливо слушал Сокхуна, чей голос громко звенел в ушах.

— Я поговорил с отцом, зарплату тебе назначили сто пятьдесят. И... я позабочусь, чтобы ты каждый месяц получал еще минимум пятьдесят в качестве бонуса.

— Спасибо.

— Сколько там у тебя процентов в месяц набегает? Двести, плюс жилье и еда...

— Достаточно. Спасибо.

Ответ мог показаться безразличным, но они жили так лет с двадцати, и Сокхун, должно быть, уже привык.

Ёншину было совершенно безразлично, получит он двести тысяч вон в качестве зарплаты или триста. Все равно эти деньги пройдут через Кан Чэгу и до последней воны осядут на банковском счету Юн Часока. Он также ожидал, что Чэгу запретит заставлять его работать допоздна. Ведь по ночам ему придется принимать клиентов, которых Чэгу будет присылать один-два, а то и три-четыре раза в неделю.

— Я сейчас снял квартиру, живу отдельно. Отец с матерью располагаются прямо в приюте, с детьми.

— Угу.

— Там три комнаты, так что с тем, чтобы жить вместе, проблем не будет. Воскресенье всегда выходной. Чувствуй себя как дома.

— Ясно. Спасибо.

Ёншин потушил сигарету в пепельнице и взял кусочек мяса, который Сокхун только что положил ему на тарелку. Закинув в рот кусок, наполовину состоявший из жира, он принялся его жевать, бездумно смотря в окно. Прямо напротив заведения красовалась вывеска мотеля «Стелла».

— Квартира, где ты живешь, далеко отсюда?

— А? А, немного. Я специально искал поближе к приюту. А что?

— Ты же выпил, не сможешь сесть за руль. Давай сегодня переночуем в мотеле, а завтра рано утром поедем к родителям.

— А... Д-да, хорошо...

Щеки Сокхуна, когда он отвечал, покраснели. Ёншин заметил это, но сделал вид, что не видел. Он был поглощен лишь одной мыслью: «Насколько же они постарели, те, кого я так долго называл родителями?»

***

Ю Сокхун, ставший заведующим в детском доме, переехал в Мугван всего пять месяцев назад. Это случилось потому, что его отец, Ю Дэхун — тот, кого Ёншин считал родителем, — был назначен вторым директором приюта «Соман» в городе Мугван.

Первым директором был старший брат Сокхуна, Ю Дэчхоль, но три месяца назад он скончался от рака печени, и приют естественным образом перешел под управление его единственного кровного родственника, младшего брата.

Ю Дэхун, на которого внезапно свалилось два учреждения, подумал и решил объединить приют «Синман», которым он управлял, с «Соманом». «Синман» был до смешного маленьким по сравнению с «Соманом» и с трудом держался на плаву почти исключительно за счет пожертвований, не получая значительной государственной поддержки.

Так Ю Сокхун, забрав всех детей из «Синмана», переехал в Мугван. По его словам, он ничуть не жалел о поспешном решении: здесь было не просто больше детей — объем поддержки, начиная от пожертвований частных лиц и организаций и заканчивая государственными и муниципальными субсидиями, различался более чем в десять раз.

— По крайней мере, теперь можно вздохнуть свободнее, когда речь идет о том, чтобы накормить и одеть детей...

Когда Ю Сокхун сказал это, его лицо на мгновение омрачилось. Это было выражение искренней заботы о детях.

Каждый раз, когда Сокхун становился таким, Ёншина охватывало странное чувство: на него накатывали воспоминания о прошлом, смешанные с тоской.

Казалось, что стоит закрыть и открыть глаза — и он вернется во времена до смерти Чугёна.

***

Ёншин, Юн Часок и Кан Чэгу, ныне связанные такой грязной историей, были выходцами из маленького приюта «Синман» в Ансане. Всех детей там, включая ныне покойного Чугёна, — всего около десяти человек — бросили родители. Но Ю Сокхун был другим. Он был родным сыном директора приюта.

Ёншин узнал этот важный факт примерно через два месяца после перевода. Это был удар, по силе сравнимый с пощечиной.

Каждый вечер дети лежа рядом доверяли друг-другу свои сокровенные мысли: «Вот бы и у меня были настоящие мама и папа». Это было обычным делом. А потом оказалось, что у Сокхуна есть настоящие, живые родители. Как тут было не испытать потрясение?

Причем все, кроме новенького Ёншина, знали об этом. Шок, нет, чувство предательства было настолько велико, что, узнав правду, он целую неделю не разговаривал с Сокхуном.

Тем, кто мягко и по-доброму успокоил тогда Ёншина, был именно Юн Чугён.

«Ёншин-а. А может, Сокхуну тяжелее, чем нам? Из-за нас он ведь даже не может спать с мамой. И называть ее „мамой“ при всех тоже не может, хоть и хочет. Я бы на его месте, наверное, все время плакал от ревности. А?»

***

Уже третья бутылка. Прежде чем осушить последнюю рюмку, Ёншин заговорил с Сокхуном:

— Сокхун-а.

— А?

— Сегодня годовщина смерти Чугёна.

— ...А.

Только тут до Сокхуна дошло и его лицо изменилось.

Ёншин залпом выпил. Бесшумно поставив рюмку на стол, он сказал, словно самому себе:

— Значит, завтра у него день рождения.

Затем он поднял свое худое тело.

— Я устал. Пошли отсюда.

Сокхун набросился, едва они вошли в номер. Он силой впечатал Ёншина в стену и впился в шею, обсасывая ее с такой силой, словно хотел оторвать плоть.

— Ха-а, Ёншин-а... Ли Ёншин...

Ёншин едва удержал готовый сорваться стон, до боли стиснув зубы. Сдерживать звуки было необходимо потому, что малейший стон, неимоверно распалял Сокхуна, и он становился очень жестоким. Ему было неважно, отчего тот стонет — от боли или от наслаждения, — поэтому Ёншин и сегодня, с самого начала, собрал все свои силы что бы не проронить ни звука. «Завтра, наверное, будет ломить челюсть, и все зубы будут шататься».

— А, блядь. Член так охуенно стоит. Из-за тебя. Чувствуешь?

Сокхун, ничуть не меньше тех двоих, обожал оставлять на теле Ёншина свои следы. Но его одержимость была куда сильнее, чем у Юн Часока или Кан Чэгу. На следующий день после секса с Сокхуном тело Ёншина покрывалось багровыми и лиловыми пятнами, словно на него ставили печати, а те, что оказывались на нежных участках кожи, превращались в чернеющие синяки, вызывая отвращение у любого, кто их увидит. Эти следы полностью исчезали только через неделю, и все это время у него не было иного выбора, кроме как жить с Сокхуном, словно сожитель.

Делал ли он это намеренно — знал лишь Сокхун.

— Почему ты мне так нравишься? А? А, я правда с ума сойду...

От волос Сокхуна, которые терлись о его лицо, несло запахом жира смешавшимся с запахом парфюмом, что делало эту вонь невыносимо отвратной. Запахи были ахиллесовой пятой Ёншина, ему было трудно это переносить. Подобная вонь не просто вызывала желание зажать нос, но и раздражала горло, желудок и, в конечном счете, не приятно будоражила все его нутро. «Если буду слышать этот запах ещё хоть немного, меня точно стошнит».

Ёншин прекрасно знал, что если оттолкнуть Сокхуна, тот прижмется еще сильнее, поэтому, так и оставшись неподвижно прижатым к стене, он одними губами проговорил:

— Прости, может, ты сначала сходишь в душ? Взамен я тебе сначала отсосу.

При этих словах Сокхун замер и оторвав губы от мочки уха, резко вскинул голову. Его налитые кровью белки уставились прямо на Ёншина. Тот не отвел взгляда, глядя прямо в затуманенные возбуждением глаза и открыв рот без колебаний солгал:

— Это я... я не мылся ни вчера, ни сегодня. Тебе ведь тоже будет неприятно, если от меня пахнет.

— ...

Сокхун с видимым усилием сглотнул. Он шевельнул губами, словно собираясь что-то сказать, но вдруг отстранился от Ёншина.

— Д-да. Давай.

Одним махом сорвав с себя футболку, Сокхун обнажил довольно мускулистый торс, видимо, от регулярных тренировок, а следом быстро скинул штаны, и в одном белье помчался в ванную. Тут же послышался шум воды.

Ёншин подобрал одежду, которую сбросил Сокхун, и прошел вглубь комнаты, к кровати. Прежде чем небрежно бросить их на диван, он порылся в карманах штанов Сокхуна и вытащил презервативы, которые тот прихватил с собой. Положив их на тумбочку, он приготовил рядом и все остальное. Сигареты, зажигалку и пепельницу.

Сегодня презервативов было целых пять. Если и этого не хватит, Сокхун, с видом «ничего не поделаешь», попытается использовать те, что были в мотеле. Он будет ворчать что-то вроде: «Блядь, то ли потому что дешевые, то ли...», а потом в один момент стянет его и спросит: «Можно же просто так, без ничего?» И тогда Ёншин ответит: «Делай, что хочешь».

Ёншин, подходя к окну, в котором мелькнуло его отражение, и задергивая шторы, подумал:

«Ночь будет долгой. Дольше, чем любая другая».

Сокхун вымылся меньше чем за пять минут. Он даже не вытерся толком — с волос капала вода. Ёншин уже сидел на краю кровати, полностью обнаженный, и курил.

Сокхуну, похоже, тело Ёншина совсем не казалось грязным, хоть тот и был шлюхой, которая спала со всеми подряд, неважно, с женщиной или мужчиной.

Член Сокхуна, стоявший, едва он вышел, выглядел поистине чудовищно. Он был большим, пропорционально росту. В каплях, падавших с головки, похожей на шляпку гриба, несомненно, содержалась липкая смазка.

Ёншин, увидев приближающегося Сокхуна, встал и с сигаретой во рту направился в ванную. Он молча проходил мимо, когда к нему протянулись руки, которые обняли его обнаженное тело со спины. Не в силах стерпеть ни секунды, Сокхун попытался втиснуть свой стояк между его ягодицами и впился губами в затылок Ёншина. Он тяжело дышал:

— Можешь просто ополоснуться и выйти. Мне плевать на любые запахи.

Ёншин, не оборачиваясь, оттолкнул тело, уже готовое войти в него.

— ...Пять минут. И я выйду.

— А, о, п-прости.

Бросив окурок на мокрый пол ванной, Ёншин включил в душе ледяную воду.

Без какой-либо подготовки, без попытки перевести дух, он тут же облился ею. Нужно было привыкать к этому ощущению.

Ведь вода в том ручье и в разгар лета будет ледяной.

Сокхун использовал три презерватива, но Ёншин не кончил ни разу.

Это было естественно —член Ёншина вообще не стоял.

— Ха-а, Ёншин-а. Ты... не возбуждаешься? Почему... ни разу, Ыт.

Сокхун, закинув одну ногу Ёншина себе на плечо, спросил, глубоко всаживая в него свой член.

Ёншин, лежавший с рукой на лбу, словно спал, на эти слова, будто у него появилось дело, опустил руку и схватился за ствол. Сжимая то, что было не более чем мягким куском плоти, он посмотрел на Сокхуна.

— Поднять?

— Если ты возьмешь и будешь... он встанет? Твой член?

— Угу.

Сокхун нахмурился от этого лаконичного, но четкого ответа. Он прекратил толкаться и посмотрел на Ёншина с обиженным видом.

— Почему?.. Тебе не нравится со мной? Это же не в первый, и не во второй раз, как так, что каждый раз...

— Это не только с тобой. Со всеми мужчинами так.

— И с Часоком, и с Чэгу?

— Угу.

Это не было стопроцентной правдой.

Если честно, когда он был с Кан Чэгу, у него несколько раз вставал. Но не от его члена, а когда тот «использовал пальцы».

Однако Ёншин не сказал правды. У Сокхуна и так, кажется, был комплекс неполноценности по отношению к тем двоим. Скажи он правду, тот до утра будет тыкать пальцами ему в задний проход.

— Просто, когда меня имеют сзади, всегда так.

От этих слов лицо Сокхуна неуловимо посветлело.

— А с женщинами? Тогда тоже не стоит?

— Нет. С женщинами стоит. Если бы не стоял, не смог бы обслуживать клиенток.

Ёншин обхватил головку, словно собираясь немедленно приступить, и быстро добавил:

— Поднять?

Сокхун, с широкой улыбкой на лице, возобновил движения бедрами.

— Подними. Заставь его встать и кончи. Я хочу видеть, как ты это делаешь.

Ёншин начал дрочить, не пытаясь получить удовольствие.

Если просто бездумно двигать рукой, он в какой-то момент встанет, а там уже и до оргазма недолго.

Механически двигая по члену одной рукой, второй – Ёншин взял заранее приготовленную сигарету и сунул ее в рот. В тот миг, когда кончик ее заалел, нога, висевшая на плече Сокхуна, опустилась на простыню. Его промежность широко раскрылась.

— Ёншин-а, знаешь. Мне больше всего нравится твой член. И дырка тоже. Ыт, правда.

Сказал Сокхун, не сводя глаз с понемногу встающего члена Ёншина.

— Он у тебя, блядь, чистый. Ни сверху, ни снизу нет волос, и цвет, блядь. Прости, что я так говорю, но...

Толчки ублюдка стали сильнее, и тело Ёншина заходило ходуном.

Ёншин закрыл глаза и опустошив разум и сердце, просто двигал рукой. Чувствуя, как к причинному месту приливает кровь, он выпустил дым, который держал во рту, сквозь зубы, совершенно не слушая слов Сокхуна.

— Правда, как у бабы. Охуеть, как у бабы, так странно. А, Ёншин-а... будь просто бабой. Будь бабой, а..?

Не прошло и нескольких минут, как сперма хлынула в его руку.

Не было ни жестов, ни звуков, ни выражений, которые бы показывали пик наслаждения. Холодное тело слегка потеплело, плоский низ живота на мгновение раз-другой дернулся, и дым, до этого медленно струившийся, был выдохнут резко, вот и все.

Так было со всеми с кем он спал.

На такого безэмоционального Ёншина партнеры реагировали по-разному. Были те, кому нравилось, что он «не стонет вульгарно», а были и те, кто ругался, что он «как бревно», и бесились. Первое обычно говорили пожилые дамы, второе — извращенцы, любившие грязные игры.

Если бы пришлось выбирать, кто из этих двух типов лучше...

— А, Ёншин-а...

Не успев прийти к выводу, Ёншин уставился на Сокхуна, который притянул к себе его руку, мокрую от спермы, и принялся ее вылизывать.

«К какому же типу относится Сокхун, раз он так реагирует?» — он думал эту нелепую мысль, но тут же отбросил и ее.

Ёншин просто устал.

***

Его бывшие опекуны, которых он встретил впервые почти за десять лет, не сильно изменились с того дня, как он покинул приют. Лишь на лице и шее прибавилось немного морщин. Казалось, их образ идеальных людей, живущих ради самопожертвования, остался прежним. Хотя нет, возможно, он стал чуть более тусклым, чем в прошлом.

Так или иначе, Ю Дэхун и Им Мигён радушно приветствовали Ёншина, который осторожно вошел вслед за Сокхуном в кабинет директора, — так же, как случилось в день его поступления.

— С приездом. Мы слышали от Сокхуна новости о Часоке и как раз очень за тебя беспокоились, — сказал Ю Дэхун, вскочив из-за стола и подбежав к Ёншину, чтобы заключить его худое тело в объятия.

Ёншин легко утонул в руках дородного Ю Дэхуна. «Это не парфюм, это запах стирального порошка или кондиционера для белья». Ю Дэхун пах точно так же, как Сокхун. К счастью, тошнота отступила, и запах не казался таким резким, как вчера.

Ёншин высвободился из объятий Ю Дэхуна и, низко склонив голову, коротко поздоровался:

— Давно не виделись. …Отец.

Было очень неловко снова встретиться спустя десять лет и назвать его «отцом».

Сокхун пристально посмотрел на Ёншина, и произнес:

— Я вчера уже все рассказал насчет работы. Эту часть можно пропустить, отец.

Говоря это, Сокхун незаметно поправил платок, повязанный на шее Ёншина, которая пестрела следами от губ этого ублюдка. Платок был жалкой попыткой маскировки.

Ю Дэхун не счел странным, что Ёншин, несмотря на лето, плотно замотал шею. Тот с детства простужался чаще своих сверстников, и директор, видимо, подумал, что дело именно в этом.

На этот счет Ю Дэхун лишь бросил: «Тяжело тебе в такую жару», — и тут же переключился на другие темы.

Директор предложил Ёншину зеленый чай, который принесла его жена, Им Мигён, и задал несколько обычных вопросов: чем занимался Ёншин все это время, что ни разу не вышел на связь, когда выходит Часок, как поживает Чэгу?

Ёншин отвечал без запинки, словно заранее продумал ответы.

«Простите. Был очень занят жизнью. Часок выходит в следующем году, 5 марта. Да, конечно, Чэгу тоже в порядке».

Оглядывая обстановку, так разительно отличавшуюся от старого, обветшалого и тесного кабинета директора в прошлом, Ёншин пил горячий зеленый чай.

Кабинет директора в «Сомане» был обставлен так богато, что, скажи кто, что это кабинет президента какой-нибудь компании, а не детского дома, он бы поверил. Похоже не смотря на все регулярные проверки директору все равно удавалось набить себе карманы.

Ю Дэхун, сидевший в центре всей этой роскоши, как хозяин, выглядел крайне чужеродно. Как иностранец, нацепивший ханбок.

«Неужели человек в одночасье может стать жадным до денег...»

— ...В общем, я на вас рассчитываю.

Ёншин еще раз низко поклонился и смотря на чаинки, осевшие на дне чашки, вдруг подумал.

«А может, он всегда был таким, просто я раньше не замечал...»

http://bllate.org/book/12411/1265763