Готовый перевод Heaven’s Chosen, Arrogant and Wild / Избранник Небес, гордый и дерзкий: Глава 4. Приближение Юйцзи

(прим.пер.: на китайском название этой главы имеет несколько иное значение, если дословно, то: «Приближающееся кукареканье Нефритового Петуха». Напомню, что Юйцзи – это Нефритовый петух, священная птица. Конечно, у такой серьезной птицы и кукареканье, скорее всего, очень величественное, но на русском это звучит странно, так что опустим его боевой клич :))

За перевалом Байцао шел обильный снегопад.

У ворот толпился народ, стражники с суровыми лицами тщательно проверяли разрешения и документы у путников. Солдаты, вооруженные иньшаньскими железными мечами, источали свирепую боевую ауру. Перевал Байцао напоминал пасть тигра, а они — острые клыки, готовые в любой момент вонзиться в глотку любого, кто вызовет подозрение.

Фан Цзинъюй стоял у ворот, скрестив руки на груди. Выражение его лица было холодным и отстраненным, но его взгляд, подобный острому лезвию, скользил по каждому проходящему через ворота.

Он стоял здесь на страже уже несколько дней, поджидая, когда Владыка Янь-ван сам явится к нему. Предчувствие его обычно не подводило и в этот раз говорило, что Владыка Янь-ван станет самым опасным противником, с которым ему доводилось сталкиваться за всю жизнь.

Толпа, словно колонна муравьев, медленно продвигалась вперед. С грохотом подкатила большая повозка, запряженная мулом и груженная рисовой соломой. Стражники рявкнули:

— Стоять! На выход!

Возница и толстяк в расшитых одеждах сошли с повозки, следом за ними спрыгнули несколько одетых в черное чиновников Стражи. Толстяк подобострастно улыбнулся, достал именную табличку и протянул ее стражникам для проверки, сказав:

— Мы — чиновники, везем немного рисовой соломы к вратам Чуньшэн, там сейчас каждая минута дорога. Не будут ли любезны уважаемые господа пропустить нас?

Стражники проверили табличку и, убедившись в ее подлинности, уже собирались пропустить их, но Фан Цзинъюй шагнул вперед и спокойно, но властно произнес:

— Погодите.

Улыбка застыла на лице толстяка, его узкие, прищуренные глазки устремились на этого закутанного в черные одежды молодого человека с мечом на поясе.

Фан Цзинъюй вытянул из стога соломинку и, потерев ее между пальцами, сказал:

— Эту солому во время сбора, должно быть, намочило дождем, уже появилась плесень. Кормить такой соломой лошадей — значит обречь их на смерть!

Толстяк, не ожидавший, что его остановят, весь покрылся потом и выдавил из себя смешок:

— Не беспокойтесь, господин, лишь несколько травинок заплесневели, остальные все в порядке.

Фан Цзинъюй положил соломинку обратно на повозку, обошел ее кругом и вдруг постучал ножнами по кузову, прислушиваясь. Через мгновение он сказал толстяку:

— Пусть все, кто в повозке, выйдут.

— Вы о ком? — тот все еще пытался прикинуться дурачком.

— В стенках разносится эхо, у этой повозки двойное дно. Снизу доносится прерывистое дыхание нескольких людей. Как думаешь, кто там может быть? — сказал Фан Цзинъюй, выхватив меч из ножен и приставив лезвие к шее толстяка. — Если не прикажешь им выйти, мне останется лишь снести тебе голову.

Толстяк был напуган до смерти, но все же пытался сохранить видимость достоинства. Он несколько раз поспешно поклонился и тихо забормотал:

— Господин, не смею вас больше обманывать! Я на самом деле работорговец-посредник, в этой повозке находятся рабы, предназначенные для продажи в услужение Страже Священных Гор!

Он вытащил из-за пазухи золотую табличку, пожалованную самим императором Чанъи, которую редко показывал другим. Сжимая ее в руке, он выпрямился и обрел смелость, повысив голос:

— Кроме того, взгляните, это золотая табличка, дарованная Его Величеством. Имея подобное разрешение, мы вправе беспрепятственно передвигаться по всему Пэнлаю!

Но едва он произнес это, как перед его глазами промелькнула белая вспышка. Работорговец ошеломленно наблюдал, как золотая табличка в его руке разломилась надвое. Молодой человек в черном разрубил ее одним ударом меча и спокойно вложил клинок обратно в ножны.

Юноша заметил:

— Беспрепятственного передвижения больше нет.

Колени торговца задрожали: то ли от невероятного мастерства владения мечом, свидетелем которого он стал только что, то ли от сомнений, возникших относительно личности этого юноши. Кто же этот человек, посмевший разрубить даже золотую табличку императора Чанъи? Неужели родственник Его Величества?

— Повторяю еще раз, сейчас не сезон официальной работорговли, ты проворачиваешь незаконные сделки, а это карается смертной казнью. Немедленно выведи всех! — прикрикнул Фан Цзинъюй и сверкнул глазами.

Его громогласный приказ барабанным боем отозвался в сердце тучного торговца. На несколько мгновений его обуял страх: хотя с виду ранг этого юноши было не определить, но от него исходила врожденная аура властности. Вся спесь торговца мигом испарилась, и он поспешно приказал сопровождавшим его чиновникам Стражи:

— Живее, живее, выведите их!

Вскоре всех рабов ссадили с повозки, и они, пошатываясь и спотыкаясь, собрались в кучу. Фан Цзинъюй и стражники подошли и принялись проверять каждого, однако среди рабов не было никого, кто походил бы на Владыку Янь-вана. Руки и ноги «ходячего мяса» были тонкими, как лучинки, они дрожали на холодном ветру и имели весьма жалкий вид. Фан Цзинъюй бесстрастно наблюдал за ними.

Толстяк снова подскочил к нему, потирая руки, и с заискивающей улыбкой произнес:

— Господин, вы закончили проверку? Господам Стражам Священных Гор срочно требуются рабы, нам никак нельзя здесь задерживаться…

— Кто именно из Стражей потребовал этих людей? — вдруг спросил Фан Цзинъюй.

— Это… это господин Страж Юйцзи.

Фан Цзинъюй нахмурился. Страж Юйцзи занимал второе место среди всех Стражей Священных Гор и был известен на весь мир. Не ему, мелкой сошке, противостоять такой мощи. Но он оставался непоколебим: развернулся, направился к повозке и взобрался на нее, ухватившись за поводья.

Раздвинув сухую солому, он вдруг заметил выглядывающий из-под нее край циновки из рогоза. Фан Цзинъюй обернулся и, подзывая торговца, спросил:

— А это что?

Глаза толстяка округлились от ужаса, он беспрестанно вытирал пот шелковым платком и, поджав губы, молчал.

Фан Цзинъюй позвал нескольких стражников, они разгребли солому, обнажив свернутую окровавленную циновку. Они перерезали ножом стягивающую ее веревку, и внутри обнаружился окровавленный человек.

— Говори, что это такое? — Фан Цзинъюй искоса взглянул на торговца, тон его был ледяным.

Он присел на корточки и ткнул окровавленную фигуру ножнами. Этот молодой человек был сплошь покрыт ранами, его конечности были связаны, грудь слабо вздымалась, похоже, он еще дышал. Лицо человека было измазано кровью и черт было не различить. Неужели это тот самый Владыка Янь-ван, с которым он сражался ранее?

Работорговец, обливаясь потом, подобострастно улыбнулся:

— Это… это беглый раб, нрав у него скверный, он отказывался подчиняться приказам. Пришлось его немного вразумить. Не обращайте внимания на раны, они лишь с виду серьезные, через пару дней он оправится…

— Тогда зачем было заворачивать его в циновку и прятать здесь?

— Мы не хотели оскорблять взор уважаемых господ. Оставь мы его внизу, кровь запачкала бы доски, да и завонялась бы. К тому же, от этого другие рабы могли заболеть! — обливаясь холодным потом, угодливо улыбался торговец.

Фан Цзинъюй молча перевернул молодого человека на спину. Он вспомнил свои предыдущие стычки с Владыкой Янь-ваном: необходимо было проверить, есть ли на его плече рана от меча, и тогда станет ясно, то ли это исчадие преисподней, которое он ищет.

Он концом ножен отодвинул ворот одежды мужчины, и зрачки его сузились. Грудь была испещрена следами ударов кнута, плоть на плечах представляла собой кровавое месиво, и невозможно было разобрать, остался ли там след от меча. Торговец дрожал, все еще собираясь что-то сказать, но юноша в черном уже поднялся на ноги и чистым, холодным голосом спросил:

— Сколько стоит вся эта повозка с рабами?

— Ч-что?

Фан Цзинъюй добавил:

— Я выкуплю всех.

В потухших глазах торговца промелькнул проблеск надежды, присутствующие обменялись недоуменными взглядами. Чиновники Стражи, наблюдавшие со стороны, в душе горько усмехнулись: этот юноша Фан Цзинъюй опять поддался доброте душевной. Стоило лишь взглянуть на его плащ, сплошь покрытый заплатками, — и сразу ясно, что у этого человека никогда не бывало лишних денег. Всё его скудное жалованье уходило на добрые дела.

— Господин, это… это же «ходячее мясо», которое затребовал господин Страж Юйцзи! Он скоро будет здесь, и в Павильоне «Цзуйчунь» беспокоятся, что некому будет ему прислуживать!

— И что с того, что их затребовал Страж Юйцзи? — холодно произнес Фан Цзинъюй. — Даже если явятся все десять Стражей Священных гор, я не испугаюсь.

Внезапно позади раздался хриплый голос, подобный раскату грома:

— О, неужели? Поистине, молодость так воинственна!

Фан Цзинъюй содрогнулся, словно от удара молнии. Он обернулся и увидел приближающегося к нему старца.

Тот был ростом в девять чи, с плечами медведя и спиной тигра. Взгляд у него был острым как у осы, а голос — хриплым как у шакала. Отбрасываемая им тень была подобна величественной горе. На нем были расшитые золотой нитью парчовые одежды, украшенные изображениями разноцветных фазанов, на поясе висела молочно-белая нефритовая подвеска. Судя по очертаниям больших глаз и острого клюва, это было изображение Нефритового Петуха. За старцем сплошной стеной следовали отборные воины, вздымая клубы снежной пыли.

Казалось, в одно мгновение ужасающий ледяной холод окутал перевал Байцао. Все стражники и проходившие через ворота путники рухнули на колени словно подкошенные и в едином порыве дрожащих голосов воскликнули:

— Приветствуем Стража Юйцзи!

Метель усилилась, воцарилась гнетущая тишина, посреди которой величественно возвышался Страж Юйцзи. Бесчисленные спины склонились перед ним, и когда он двинулся вперед, его шаги были столь тверды и тяжелы, что сотрясали землю, подобно гулу колоколов и барабанов.

Таков был Страж Священных гор, второй под Небесами после императора. Люди трепетали перед ним, глубоко уткнувшись лбами в снег.

Однако, помимо Стража Юйцзи, оставался еще один человек, который стоял прямо с высоко поднятой головой, напоминая стройный бамбук, не согнувшийся под тяжестью инея.

Страж Юйцзи медленно приблизился. Его лицо было испещрено морщинами, но пронзительный взгляд полыхал огнем. Старец взглянул на облаченного в черное юношу с мечом. Тот был еще совсем молод, на нем был покрытый многочисленными заплатками тонкий плащ, что явно свидетельствовало о его бедности. Однако взгляд молодого человека не был ни смиренным, ни надменным, а скорее напоминал хищника, подстерегающего добычу.

Страж Юйцзи усмехнулся.

— Молодой человек, говоришь ты смело, и амбиции твои высоки, редко можно встретить такой талант, — заговорил он, и его голос эхом разнесся вдоль каменных стен. — Как тебя зовут? Где служишь?

— Мое имя Фан Цзинъюй, я всего лишь скромный чиновник Стражи.

Работорговец, лежа ничком в снегу, заскрежетал зубами. Он не думал, что этот гордый и высокомерный юнец окажется столь низкого ранга и все же осмелится обмануть его!

— Фан? — прищурился Страж Юйцзи. — Кем тебе приходится Фан Хуайсянь, Страж Лангань?

— Ранее он был мне отцом, теперь — нет.

— Хе-хе, в прошлом я посещал поместье Фан. Я знаю, что Страж Лангань совершил серьезный проступок, понес ответственность и был с позором отстранен, но его сын, позже покинувший родной дом, был необычайно талантлив. Неужели это ты?

— Похоже на то.

— И теперь этот талант хочет перехватить людей, которые нужны мне. Как же это понимать?

Толпа, стоявшая на коленях у его ног, затаила дыхание. Хотя голос Стража Юйцзи и казался дружелюбным, в нем ощущалась давящая властность, в то время как этот юноша воспринял его слова с необычайным спокойствием и уверенностью. Их обмен вопросами и ответами напоминал удары скрещивающихся клинков.

Фан Цзинъюй помолчал немного и произнес:

— Осмелюсь спросить, Ваше превосходительство, для чего вам эти рабы?

— Ничего особенного, просто буду использовать их в качестве подставками для ног или вазочек для украшения (прим.пер.: здесь используется метафора – если дословно, то это декоративная ваза/сосуд, но также это означает мальчиков/молодых мужчин для плотских утех), — старец задумчиво пригладил бороду, а затем вдруг мрачно усмехнулся. — А еще в качестве стульев, чтобы на них сидеть или кататься верхом (прим.пер.: еще одна метафора, с одной стороны — стул/предмет мебели, с другой — низведение человека до бытового предмета и использования в качестве объекта для полового акта).

Сердце Фан Цзинъюя похолодело, краем глаза он взглянул на дрожащих рабов. Он уже заметил: лица у этого «ходячего мяса» хоть и были покрыты грязью, но черты их были утонченными и красивыми. Он также слышал, что Страж Юйцзи питает слабость к юношам, в его поместье содержались сотни наложников, а сам он был демоном похоти.

Он молчал, но вдруг почувствовал холодное прикосновение к своему лицу. Он и не заметил, как грубые подушечки пальцев Стража Юйцзи скользнули по его щеке, словно змеи.

— Молодой господин Фан, у тебя тоже довольно миловидное лицо, ты так похож на одного моего старого знакомого, — тихо усмехнулся Страж Юйцзи, его глаза вспыхнули вожделением. — Мне это очень по душе.

По спине Фан Цзинъюя пробежали мурашки. Он непроизвольно увернулся, избегая прикосновения, и поклонился:

— Благодарю Ваше превосходительство за благосклонность. Хотя жалованье мое скудно, я все же могу себя обеспечить и не намерен искать работу в вашем поместье.

Старец громко рассмеялся, но не убрал руку.

— Тогда что собирается делать молодой господин Фан? Неужели ты хочешь выкупить это «ходячее мясо», чтобы согреть свою постель?

— Нет, — холодно ответил Фан Цзинъюй. — Я отпущу их.

— Отпустишь? На Пэнлае, где бушуют вьюги и стоит лютый холод, где же им искать одежду и пропитание?

— Небеса безграничны, а земля огромна, везде можно обрести дом. Лучше умереть от холода, чем быть птицей в клетке.

Казалось, Страж Юйцзи услышал самую смешную шутку на свете и разразился громким хохотом. Посреди метели одетый в черное юноша по-прежнему оставался спокойным и невозмутимым.

Спустя мгновение смех старца стих.

— Нет, я не отпущу их, даже если ты предложишь мне кучу золота. Знаешь, почему?

Фан Цзинъюй холодно смотрел на него.

— Потому что я уже достиг вершины, зачем же мне слушать жужжание такого насекомого, как ты? Молодой господин Фан, продолжай усердствовать. Когда твое искусство владения мечом станет непревзойденным, и ты сможешь сравниться со мной, тогда я выслушаю твои требования, — Страж Юйцзи повернулся спиной, его шаги, казалось, были способны сотрясти небо и землю. — Но до тех пор меня твои слова совершенно не интересуют.

— А если лишу вас жизни здесь и сейчас, тогда станет интересно? — сказал юноша.

Внезапно Страж Юйцзи распахнул глаза. Он ощутил острую жажду убийства, направленную ему в затылок. Позади него Фан Цзинъюй выхватил из ножен клинок, сверкнувший ледяным блеском, острие оказалось у самого затылка старца, стоило лишь слегка надавить — и хлынет кровь.

Старик рассмеялся. До чего же глупый юнец, ради толпы незнакомых рабов осмелился напасть на Стража Священных гор, чье имя гремит по всему миру?

Он не обернулся, а лишь сделал шаг вперед, тихо и хрипло проговорив:

— Лишить меня жизни? Ты еще слишком зелен.

Фан Цзинъюй остолбенел, наблюдая, как Страж Юйцзи шаг за шагом отдаляется от его клинка, спокойно и уверенно. С каждым его шагом короткий меч в руке Фан Цзинъюя начал покрываться тонкими трещинами, а затем раскололся на части и рассыпался в прах.

В то же время висевший у него на поясе длинный стальной меч с грохотом разлетелся на куски, превратившись в обломки вместе с ножнами.

Старец в парчовых одеждах поднял руку, и Фан Цзинъюй с изумлением увидел, что между его пальцами зажат стальной осколок — обломок длинного меча. Даже не оборачиваясь, Страж Юйцзи уничтожил его оружие легко и без единого звука!

Неведомое доселе чувство тревоги охватило сердце Фан Цзинъюя. Страж Юйцзи усмехнулся:

— У этого старика нет особых талантов кроме внушительной силы. Молодой господин Фан, ты меня недооценил.

Старец зашагал прочь, рабов снова загнали в повозку, и отборные воины двинулись за ним следом, словно звезды, окружавшие яркую луну. Его голос доносился с порывами северного ветра:

— В конце концов, даже тот печально известный Владыка Янь-ван… когда-то был всего лишь пленником в моем поместье…

***

Чу Куану снился кошмар.

Сон был смесью черного и красного. Черными были угли, обжигающие кожу, красной — изувеченная, окровавленная плоть. Он видел себя в прошлом, ползающим у ног властного старца, словно измученный бродячий пес. Слуга с раскаленным клеймом в руках безжалостно вцепился ему в волосы, заставляя подставить шею, и раскаленное железо опустилось, оставив на затылке позорное клеймо раба.

Он видел в конюшнях прекрасных лошадей, которых разводили для Стража Священных гор, — сильных и величественных, на крупах которых стояли красивые клейма в форме цветов сливы. Но клеймо, выжженное на его теле, было в форме собаки. Он был хуже скотины в поместье Стража.

Кто-то крикнул ему:

— На колени, ничтожный раб!

Затем последовала порка, казавшаяся бесконечной; каждый удар плетью разрывал его спину надвое. Он закричал и пополз вперед к крошечному окошку в темнице, хватаясь за железные прутья. За окном до самого горизонта простирались огромные поля «красных стрел» ослепительной красоты. За алыми цветочными полями лежало темное море Мин, а за ним — свобода, о которой он всегда тщетно мечтал.

Он хотел сбежать из этой клетки Священных гор, это было его заветное желание, ради которого он готов был умереть.

Кошмар отступил, словно морской отлив. Чу Куан открыл глаза и обнаружил, что снова оказался в заточении.

Он лежал среди парчовых покрывал в просторной, хорошо обставленной комнате. Несколько служанок в синих одеждах перевязывали ему раны и одевали его, а из дверного проема выглядывали даосские монахини в лотосовых венцах и конопляных платьях, украшенных узорами лепестков лотоса, хихикая и прикрывая рты ладошками.

Чу Куан ощущал головную боль и головокружение. Широко раскинув на кровати руки и ноги, он лениво произнес:

— Я что, умер и переродился в богатой семье? Или меня взяла на содержание какая-нибудь богатая наследница, я стал ее любовником и теперь буду наслаждаться удовольствиями на парчовых простынях?

Женщины, увидев, что он очнулся, засмеялись пуще прежнего:

— Ни то, ни другое! Тебя продали в бордель!

http://bllate.org/book/12386/1434882