Сюэ Лан немного смягчился:
— Его никто не притеснял. Если бы он не справился, управа губернатора ни за что не приняла бы его к себе.
Едва он это произнёс, как издалека раздался испуганный крик:
— Спасите! Помогите!
И тут же Цуй Цзяжоу, вне себя от ужаса, выскочила из-за поворота и помчалась прямо к ним.
Чжао Юн не знал, что ещё стряслось, и крупинка пота скатилась у него со лба. Он резко вскочил на ноги.
Спустя несколько мгновений из переулка выбежал пушистый чёрный щенок, не длиннее предплечья, всего два-три месяца от роду. Его «тяв-тяв» звучало ещё по-щенячьи, но он упрямо гнался за Цзяжоу.
Чжао Юн: «…»
Неужели ещё не поздно провалиться сквозь землю?
*
Пока в управе губернатора раздавался нескончаемый хохот, Чжао Юн вздохнул и подошёл, чтобы взять маленького чёрного пса на руки. Щенок обрадовался, завилял хвостом и с восторгом начал облизывать лицо Чжао Юна.
Сюэ Лан слегка усмехнулся — ему не хотелось больше терять время. Он поднялся с тахты, заложил руки за спину и произнёс:
— Ань Далан вспыльчив, хитёр и поверхностен. Ни характером, ни мастерством он не годится для управы губернатора.
— Ты! — задыхаясь, выпалила Цзяжоу, широко раскрыв глаза и готовая броситься на него с пламенем в глазах.
Но Сюэ Лан лишь кивнул Чжао Юну:
— Господин Чжао, прощайте.
Чжао Юн, довольный тем, что сегодня всё прошло так удачно, радостно обратился к ней:
— Пошли. Сегодня уже ничего не выйдет.
Цзяжоу стиснула зубы, сделала несколько шагов прочь, но всё же не смогла смириться и обернулась, пристально глядя на Сюэ Лана.
Тот по-прежнему стоял под навесом крыши, лицо его было спокойным и невозмутимым — будто она была для него ничем не более значащей, чем песчинка под ногами.
Говорили, будто он обладает такой красотой, что сводит с ума даже мужчин, заставляя их мечтать о том, чтобы разделить с ним ложе.
А теперь, глядя на него, Цзяжоу думала: этот самодовольный, противный Повелитель Юго-Запада, который ещё и ест ослятину вопреки закону, — явное опровержение всех слухов.
Она сердито смотрела на него некоторое время, а потом вдруг расцвела ослепительной улыбкой и громко заявила:
— Господин Сюэ, ваша красота поразительна и редка в мире! Пань Ань совершенно очарован. Сегодня ночью я обязательно приготовлю постель и подушки и буду ждать вас с нетерпением!
— Ох… — все в управе разом втянули воздух сквозь зубы.
В глазах Сюэ Лана вспыхнул острый, ледяной свет.
*
К полудню Куча утратила утреннюю прохладу и стала жаркой, словно раннее лето.
Где-то вдалеке пробил колокол буддийского храма, и монахи начали хором читать сутры на санскрите, отчего клонило в сон.
Цзяжоу перестала махать веером и шла впереди, опустив голову. Она знала: потеря её «медной рисовой миски» серьёзно ударит по кошельку.
Чжао Юн был доволен тем, что она наконец наткнулась на стену, и собирался подойти, чтобы притворно утешить её, как вдруг заметил у неё в уголке левого глаза крошечную красную родинку величиной с кунжутное зёрнышко — раньше он её не замечал.
Вспомнив, как Сюэ Лан будто бы забывчиво спросил: «У Пятой девицы рядом с глазом есть что-то…», он невольно пришёл в изумление.
Этот Сюэ Лан оказался слишком хитёр — он выведывал у него информацию! Хорошо ещё, что он сам не слишком внимателен, иначе точно проговорился бы.
Он приложил ладонь к груди и тихо сказал:
— Генерал Цуй знает, что ты сделала всё возможное. Он не станет тебя винить.
На фоне безоблачного лазурного неба горы Куньлунь были покрыты пёстрыми красками. А ещё выше, на целую вершину выше, возвышалась древняя снежная гора с изящными, извивающимися очертаниями, напоминающими женскую фигуру.
— Это — Пик Феи, — тихо произнёс Чжао Юн.
Цзяжоу подняла голову.
Если она ничего не путала, её отец — знаменитый генерал Цуй, о котором подробно писали в летописях, — покоился где-то подо льдом этой самой снежной вершины.
Говорили, пять лет назад он возглавил войска, чтобы отразить вторжение тюрков, загнал их за горы вплоть до Индии, но на склоне попал под лавину.
«Лучше умереть на поле боя за страну — так прославишься и при жизни, и после смерти». Видимо, именно так он и хотел уйти из жизни.
Она отвела взгляд. Чжао Юн продолжал:
— После того как тюрки отступили через Куньлунь в Индию, они сразу же захватили там власть. Двор несколько раз пытался вернуть прах генерала Цуя, но индийцы всячески чинили препятствия. Только в конце прошлого года они наконец согласились. Теперь, кажется, останки павших воинов действительно вернутся на родину.
Цзяжоу наконец ответила:
— Говорят, что путь из Индии в Дайшэн непременно проходит через Кучу. Через три-четыре месяца армия, отправленная за прахом, вернётся сюда. Я поеду с ними в Чанъань. Тогда у меня будет заслуга, и мама точно простит мне побег из дома.
К тому времени её свадьба, скорее всего, уже отменится, и она сможет спокойно вернуться домой и снова жить жизнью беззаботной повесы.
— Значит, твой приезд на Запад — не просто каприз? У тебя есть план? — Чжао Юн почувствовал облегчение. Если она вернётся в Чанъань в составе эскорта, это будет наилучший вариант. Даже самые дерзкие разбойники обойдут такую армию стороной.
— Конечно! Перед отъездом я специально сходила в храм Дациэнь и спросила совета у одного метельщика. Он сказал, что из четырёх сторон света запад — самая благоприятная!
— Метельщик?
— Ведь говорят, что именно среди метельщиков чаще всего встречаются великие скрытые мастера. Разве вы не знали, дядюшка?
Она уже начала гордиться собой, но тут же вспомнила о нынешнем положении и снова поникла.
Этот самый метельщик… в самом ли деле он настоящий мастер? Сказал, что запад — самый удачный путь, а она в первый же день в Западных землях попала в такую передрягу!
«Учитель Конфуций не говорил о чудесах, силе, бунте и духах» — видимо, мудрец не обманул её. Жаль только, что она не послушалась его.
Чжао Юн, видя, что она всё ещё уныла, продолжил утешать:
— Всё равно Сюэ Лан не принял бы тебя. Какой же ветеринар боится собак? Да ещё таких щенков…
— Я не боюсь собак вообще! Я боюсь чёрных собак! И разве в законах Дайшэна есть статья, запрещающая ветеринарам бояться чёрных собак?
Чжао Юн не слышал о такой статье, но ведь почти на каждом скотном дворе есть сторожевые псы. Может ли ветеринар, боящийся чёрных собак, заниматься таким делом?
«Да и ладно!» — подумал он про себя, довольно хмыкнув. Затем он сделал серьёзное лицо и начал наставлять её:
— Ты — благородная девушка. Как можно говорить такие вещи Сюэ Лану? Не только рассердишь его, но и имя своё опозоришь!
— Кто говорит? Это ведь Пань Ань сказал! Если честь и пострадает, то только его!
Вспомнив напряжённые скулы Сюэ Лана и гнев в его глазах, когда она «предложила себя в спутницы», она почувствовала, как злость внутри немного утихает.
А вот о мести она не беспокоилась ни капли.
Такие полководцы, как он, чьи победы построены на костях тысяч солдат, всегда чувствуют наибольшую вину перед павшими воинами. Будь она Пань Ань или Цуй Цзяжоу — всё равно она дочь Аньсийской армии. Он так разозлился, но даже не поднял на неё руку — это подтверждало её догадку.
А если подумать, то, вероятно, только она одна из всех смельчаков на свете успела и обжечь великого Повелителя Юго-Запада коровьим газом, и публично его соблазнить — и при этом остаться живой.
От этой мысли остатки досады окончательно рассеялись.
Правда, геройство в управе губернатора не решало главного вопроса: что делать дальше?
Раньше, будучи повесой много лет, она накопила немало опыта. Чтобы жить по принципу «свобода и беззаботность», нужны настоящие деньги.
Беззаботно прожить один день — не проблема. Но сложно сохранять такое состояние день за днём.
Она рассчитывала пристроиться к богатому дядюшке Чжао Юну — жизнь здесь точно не хуже, чем в Чанъани. А вернувшись домой, она своим сладким язычком легко вытянет из дядюшек все их сбережения и вернёт Чжао Юну долг.
Но теперь стало ясно: даже чтобы обеспечить ей несколько месяцев беззаботной жизни, Чжао Юну, возможно, придётся продать свою гостиницу.
Чжао Юн думал о том же самом.
Цзяжоу приехала к нему — он не мог позволить ей страдать. У кого бы занять пару сотен гуаней, чтобы она могла весело провести несколько месяцев?
*
Дядя и племянница шли по улице, каждый погружённый в свои мысли, под склоняющимся к закату солнцем, ступая по зеленоватым кирпичам обратно к гостинице «Чанъань».
У входа в гостиницу толпились кучинские торговцы, громко споря о чём-то. Жена Чжао Юна, госпожа Цао, с улыбкой пыталась уладить ситуацию.
Увидев возвращающихся, она лишь вежливо кивнула Цзяжоу и тут же скрылась в гостинице, оставив эту неприятную историю мужу.
Чжао Юн смутился и не захотел, чтобы Цзяжоу видела это. Он сказал ей:
— Иди отдыхай. Дядюшка побеседует со старыми друзьями.
Она кивнула и медленно вошла внутрь. За спиной снова поднялся шум, перемешанный с тухарскими и согдийскими фразами, где то и дело слышались слова: «верните долг», «до каких пор будете задерживать платёж».
Она замерла, хотела обернуться, но, вспомнив, как Чжао Юн пытался сохранить лицо, пошла дальше.
К её удивлению, в общей зале гостиницы все шесть трапезных столов были заняты. Служка, видимо, никогда не видел такого наплыва гостей: то наливал кумыс, то подавал вино, метаясь туда-сюда.
Увидев Цуй Цзяжоу, один из мужчин за дальним столом — высокий, с глубоко посаженными глазами и резкими чертами лица — поднял руку и громко окликнул её на литературном языке Дайшэна:
— Братец Пань!
Глаза Цзяжоу засияли.
Это был Бай Ула, глава торгового каравана семьи Бай, с которым она путешествовала вместе! Значит, он действительно привёл своих людей сюда!
Как только Бай Ула окликнул её, остальные восемь-девять мужчин тоже радостно загалдели, будто встретили давно потерянного родного брата.
Торговый караван семьи Бай принадлежал одному из кучинских царевичей по имени Бай Инь — беззаботному принцу, который после присоединения Кучи к Дайшэну полностью ушёл в коммерцию. Ещё в юности он потерял интерес к политике и начал скупать товары для торговли между Дайшэном и западными странами. Сейчас у него было более двадцати караванов, и большая часть шёлков и фарфора, отправляемых из Поднебесной в Персию и Индию, шла через его руки.
Бай Ула, который сейчас называл Цзяжоу «братцем», возглавлял один из этих караванов. Вернувшись в Кучу, он сдал отчёт и, как и обещал Цзяжоу, пришёл поддержать «гостиницу Чанъань»: снял пять-шесть комнат и разместил в них почти десяток своих людей. Они собирались отдыхать две недели, пока не загрузят повозки новым товаром.
Цзяжоу подошла и обменялась приветствиями со всеми, присоединившись к их беседе.
Караванщики как раз обсуждали, что принц Бай Инь ищет учителя для своего третьего сына.
Принц поручил Бай Уле, когда тот поедет в Чанъань, нанять за большие деньги учёного человека, который научил бы мальчика классике и истории, чтобы тот не выглядел глупцом, если когда-нибудь поедет в Поднебесную.
Дело это было неблагодарное.
Хотя Дайшэн принимал послов со всего мира и многие поколения варваров жили в Чанъани, даже служили при дворе или становились императрицами, всё равно при упоминании девяти варварских родов люди презрительно морщились.
Если бы третий сын принца Бая находился в Чанъани, найти достойного учителя не составило бы труда.
Но кто из уважаемых старцев согласится сесть на коня, пересечь снежные горы, спуститься в ущелья, перейти пустыню, избежать разбойников в Хэси и, наконец, добираться до Кучи? Даже если бы такой старец согласился опуститься до этого, его тело вряд ли выдержало бы дорогу.
К тому же, как говорили, за последние три года уже пятеро учителей из Центральных равнин были прогнаны белокурым отпрыском.
Все сетовали на трудности, но Цзяжоу насторожилась:
— Этот учитель обязательно должен быть мужчиной? А женщина не подойдёт?
— В Поднебесной бывают женщины-учителя? Вот это новость! — удивился Бай Ула, а потом добавил: — Конечно, нужен мужчина. Ему ведь придётся постоянно быть рядом с молодым господином — так удобнее.
В этот момент Чжао Юн, наконец уладив дела с кредиторами, вошёл в зал как раз вовремя, чтобы услышать, как Бай Ула рассказывает:
— …именно тот самый принц, у которого на степях самое большое стадо овец…
— У него во дворе нет чёрных собак? — перебила Цзяжоу.
— Ни одной! Принц любит белый цвет. У него два огромных белых пса — после купания шерсть у них просто сияет!
Глаза Цзяжоу засверкали:
— Я поеду! Эта работа — моя!
Сердце Чжао Юна, не слишком крепкое, дрогнуло:
— Нет! Мы не пойдём пасти овец!
*
На следующее утро, когда первые лучи солнца коснулись Кучи, задняя дверь гостиницы «Чанъань» открылась. На осле и муле Чжао Юн и Пань Ань выехали на улицу, проехали по брусчатке через западные ворота города и исчезли в бескрайних зелёных степях Кучи.
http://bllate.org/book/11267/1006627
Сказали спасибо 0 читателей