Готовый перевод The First Rhetoric / Первая речь и цвет: Глава 7

Он велел мне сегодня никому не рассказывать о том, что я услышала. Я посмотрела на него и улыбнулась:

— Я давно всё поняла — о твоих отношениях с генералом.

— Тебе было десять лет, когда ты осиротел, и твоя тётушка продала тебя в дом маркиза. С тех пор ты всегда находился рядом с господином. В то время первая госпожа ещё была жива, и, как я слышала, она тебя недолюбливала, но господин всячески тебя защищал. В четырнадцать лет он взял тебя с собой на поле боя, а в шестнадцать ты возглавил отряд лёгкой конницы и прошёл тысячу ли, чтобы спасти его из окружения. С тех пор господин безмерно тебе доверяет, и вы стали неразлучны.

Я сделала паузу и продолжила:

— На башне для наблюдения, каждый раз, когда взрываются фейерверки, господин первым делом смотрит на тебя. Ты улыбаешься — и он тоже. Для человека его положения содержать любимчика — ничто особенное, но он использовал госпожу Чу как прикрытие, чтобы скрыть твоё истинное положение. Это говорит о его глубокой привязанности к тебе. Теперь и ревность госпожи Чу, и необычная забота генерала становятся понятны.

Цзы Чэнь остановился и слушал меня. Его взгляд сначала был изумлённым, но постепенно потемнел. Те всегда ясные, полные жизни глаза теперь стали бездонными. Наконец он усмехнулся:

— Служанка господина Цзи Юя, конечно, весьма проницательна.

Я тоже улыбнулась ему:

— Именно поэтому ты так старался исключить меня из расследования?

— …Не понимаю, о чём ты.

— Каждый день в час Обезьяны я прохожу через сад. И именно в тот день я встретила госпожу Чжан, а в это же время вторая молодая госпожа упала в воду. Я стала единственной свидетельницей госпожи Чжан. Если бы я действительно дала показания в её пользу, она наверняка прицепилась бы ко мне и устроила бы скандал на несколько дней. Господин терпеть не может дворцовых интриг и наверняка не захотел бы, чтобы я дальше участвовала в расследовании. Так ты мог бы вести его в одиночку и возложить вину на того, кого сам выбрал. Не так ли?

Меня почти никогда не воспринимали всерьёз. Поэтому, осознав, что эта ловушка была расставлена именно для меня, я даже почувствовала лёгкое замешательство от такой чести. Чтобы избежать новых осложнений, я сразу же подошла к Цзы Чэню и нарочно сказала, будто подозреваю кого-то другого, чтобы он расслабился.

Цзы Чэнь молча смотрел на меня. Лунный свет сегодня был тусклым, и он стоял в темноте, окутанный мрачной аурой.

Я посмотрела на него и мягко улыбнулась:

— Не нужно так нервничать. Я ведь знала, что ты настоящий предатель, но всё равно позволила тебе подставить козла отпущения. Разве я хоть раз об этом заговорила? Да и не думай убивать меня, чтобы замять дело — господин Цзи Юй тоже всё знает.

Он холодно ответил:

— Не клевещи. У тебя есть доказательства?

— Я послала человека следить за тобой. Она видела, как ты передал поддельное письмо стражнику из дома канцлера.

— Одно лишь слово свидетеля.

— О? — Я сделала два шага ближе и заглянула в его затуманенные глаза. — А как думаешь, кому поверит господин — тебе или господину Цзи Юю? Посмеешь ли ты на это поставить? Сможешь ли ты проиграть?

Между нами воцарилось молчание. Пустой коридор был тих, как могила. Он уже не был тем светлым, беззаботным юношей — теперь в нём чувствовалась глубокая, пугающая тьма. Если бы Цзы Коу увидела его таким, ей стало бы очень больно.

— Чего ты хочешь? — наконец спросил он. — Раз ты не пошла прямо к господину, а решила торговаться со мной, чего ты добиваешься?

— Для нас с господином неважно, кто настоящий предатель. Главное — чтобы дело удалось. Мы не арестовали тебя с поличным, чтобы показать своё расположение. Давай заключим сделку?

Я посмотрела на Цзы Чэня и снова улыбнулась.

Цзы Коу, узнав правду о Цзы Чэне, действительно расстроилась. Она долго плакала, лёжа на кровати, и чуть не задохнулась от рыданий. Я сидела рядом и поглаживала её по спине, помогая отдышаться.

На самом деле они почти не общались — всего несколько слов. Её привязанность к нему была чисто воображаемой. Ся Вань говорила мне, что Цзы Коу часто так поступает: легко влюбляется в кого-то без взаимности, но так же быстро и забывает. Скоро она, возможно, даже не вспомнит, кто такой Цзы Чэнь.

Такой ребёнок — то ли многолюбив, то ли бесчувственен, — как-то сказала Ся Вань.

— Так он согласился? — спросила Цзы Коу, всхлипывая.

Она уже приняла тот факт, что Цзы Чэнь — возлюбленный господина, и теперь интересовалась дальнейшим развитием событий.

Я продолжала поглаживать её по спине и медленно ответила:

— У него не было выбора.

— Значит, он не так уж верен канцлеру.

— С детства он скрывал свою личность в доме маркиза и не питает особых чувств к дому канцлера. Он не предал канцлера только потому, что его семья всё ещё в руках канцлера, и… потому что он слишком сильно любит господина.

Цзы Коу подняла заплаканные глаза и удивлённо посмотрела на меня:

— Он любит господина? Тогда почему не признался сразу?

Я погладила её по голове и улыбнулась:

— Не всё так просто.

В этом и заключалась трагедия Цзы Чэня.

Если бы он не испытывал к Шао Я чувств, он давно бы всё рассказал. Учитывая характер Шао Я и тот факт, что Цзы Чэнь спас ему жизнь, тот, скорее всего, помог бы освободить его семью и, несмотря ни на что, оставил бы его рядом с собой.

Но он любил Шао Я. А в близких отношениях обман и тайны особенно разрушительны. Раз он уже обманул Шао Я, то теперь, даже если признается, пусть и сохранит жизнь, он уже никогда не сможет остаться его возлюбленным.

Он не мог смириться с потерей Шао Я — вот его ловушка. Чем больше он боялся признаться, тем больше делал для канцлера, и чем больше обмана накапливалось, тем труднее становилось заговорить.

Перед арестом Хэ Синь я рассказала Цзи Юю всё, что узнала о Цзы Чэне. Цзи Юй решил воспользоваться ситуацией: сначала выдвинуть Хэ Синь в качестве козла отпущения, а потом надавить на Цзы Чэня.

Тогда он спокойно улыбнулся:

— Шпионы по природе своей подозрительны. Чтобы заручиться его помощью, нужно предложить то, что тронет его больше всего.

Для Цзы Чэня таким условием был Шао Я. Поэтому, когда я пообещала помочь освободить его семью и скрыть его истинную личность от Шао Я, в его глазах, несмотря на колебания, вспыхнул свет.

Это было предложение, от которого он не мог отказаться.

Цзы Коу тяжело вздохнула:

— Теперь я понимаю, сестра Ачжи, ты была права.

— В чём?

— Быть без любимого человека — гораздо лучше. Иначе обязательно будешь страдать и метаться между противоречивыми чувствами, как Цзы Чэнь.

Я рассмеялась. Цзы Коу обиженно надула губы.

— А твой прежний возлюбленный, — спросила она, — почему ты его полюбила?

Мой возлюбленный?

Я на мгновение замерла, а потом тихо улыбнулась:

— На самом деле, ничего особенного. Просто в детстве я встретила его, и он три дня подряд рассказывал мне сказки и научил петь одну песню. Это было очень давно.

Когда умерла моя мать, во дворце как раз праздновали день рождения отца. Все были заняты приёмом гостей, и никто не обращал внимания на меня. Я бродила по саду и встретила его. Его звали Аяо — он был юным музыкантом, пришедшим вместе с гостями, и заблудился во дворце с гуцином, который был выше его самого.

Я не сказала ему, кто я такая, лишь поведала, что моя мать умерла. Он очень за меня расстроился. Спросил, почему я не плачу. Я ответила, что не могу.

В день рождения правителя нельзя было проявлять печаль — это считалось дурным знаком. Нянька строго запретила мне плакать.

Тогда он поставил гуцин на землю и спросил, не хочу ли я послушать музыку. Моя мать очень любила песню «Тао Яо», и я попросила его научить меня её петь.

От природы я совершенно лишена музыкального слуха. Эту простую песню я училa целых три дня — и за всю свою жизнь выучила только её.

Возможно, просто никто больше не был ко мне так терпелив — не поправлял каждый звук снова и снова, не сердился на мою непонятливость.

Цзы Коу смотрела на меня, ожидая продолжения этой давней истории. Я подумала немного и сказала:

— До него никто не был ко мне так добр. И никто никогда не хвалил меня.

Даже моя мать не хвалила. Она была актрисой, происходила из низкого сословия, но обладала талантом. Только я никак не могла усвоить даже простейшее. Она была весёлой и свободной натуры, никогда не ругала меня, а лишь посмеивалась.

С годами я поняла, что она была замечательной женщиной и любила меня. Просто, будучи матерью впервые, не знала, как правильно проявлять эту любовь. Даже такая тупая, как я, хотела иногда услышать похвалу.

Глаза Цзы Коу заблестели. Она, видимо, представила себе что-то прекрасное:

— Ах, доброта! Мне тоже нравятся добрые мужчины. Он был так добр к тебе — значит, наверняка любил!

Я не удержалась и громко рассмеялась. Она обиженно надула губы.

— Он просто добрый человек, — сказала я. — Он добр ко всем, не только ко мне.

Что во мне особенного?

Разве что особенно глупая и странная. Песню училa целых три дня, не заплакалa при смерти матери, но расплакалась, когда наконец выучилa «Тао Яо».

Цзы Коу не услышала желанной романтической истории и недовольно ворчала. Я лежала на кровати, глядя в потолок, и в голове проносились давно забытые воспоминания.

На самом деле, я часто о нём вспоминаю, хотя прошло уже четырнадцать лет.

В те три дня он приходил ко мне днём, а по вечерам играл на пирах. Я сидела во дворе и смотрела на фейерверки, ожидая его возвращения.

Когда не играл на гуцине, он рассказывал мне сказки — множество сказок о мире за пределами дворца, о сотнях княжеств, о мифических южных и северных морях, о крае света.

Только встретив его, я поняла, насколько велик этот мир.

Когда я наконец выучилa «Тао Яо», Аяо улыбнулся и сказал, что я отлично пою. Но, глядя на его тёплые, сияющие глаза, я вдруг расплакалась.

Когда умерла мать, я не знала, что могу для неё сделать. Я даже не чувствовала особой боли — лишь растерянность.

И вдруг мне стало невыносимо больно от мысли, что если бы я раньше выучилa эту песню, то смогла бы спеть её матери перед смертью. Она так любила её — наверняка обрадовалась бы.

Может, она даже улыбнулась бы и сказала, что я хорошо пою. Так же ласково и тепло, как он.

Мне вдруг стало невыносимо тяжело. Я не понимала, зачем жить, если в этом мире больше никто меня не любит.

Аяо успокоил меня:

— Люби себя сама — и в этом мире будет кто-то, кто тебя любит. Для тебя самой ты — самый ценный человек на свете.

Я подняла на него глаза. Его улыбка была ясной и доброй.

Это, кажется, был первый и единственный раз, когда кто-то сказал мне, что я ценна.

С тех пор я следовала его совету — жила, любя только себя. В детстве, когда мне было страшно, одиноко или казалось, что выхода нет, я вспоминала его слова. Думала: если я умру, обо мне никто не вспомнит. И именно это помогало мне выжить.

Я видела его всего три дня, но помню уже четырнадцать лет.

Где он сейчас? Жив ли? Хорошо ли ему? Если бы он увидел меня сейчас, наверняка разочаровался бы. Девушка, к которой он проявил доброту, не стала такой же доброй, как он.

Хотя, скорее всего, он давно меня забыл.

— Но знаешь, сестра Ачжи, — Цзы Коу перестала ворчать и повернулась ко мне, положив голову на мою подушку. — Когда ты говоришь о нём, твой взгляд становится другим. Ты точно его очень любишь. Здорово иметь возлюбленного.

Я улыбнулась и погладила её по голове:

— Спи.

Правитель государства Фань в преклонном возрасте увлёкся поисками бессмертия и почти не занимался делами управления. Канцлер представил ему «бессмертного», и правитель, заболев, стал следовать его советам. Перед прибытием Цзи Юя правитель почувствовал недомогание, и «бессмертный» заявил, что по гороскопу правитель относится к стихии Огня, а потому во время болезни ему нельзя встречаться с людьми, чья стихия — Вода.

Цзи Юй родился под знаком Воды, поэтому его исключили из числа гостей, допущенных к правителю. Зато Су Чэн часто навещала правителя Фаня. Вскоре «бессмертный» оскорбил Су Чэн, вызвав гнев правителя. Тут же всплыли доказательства его коррупции и неуважения к правителю. Разъярённый правитель приказал обезглавить «бессмертного» и даже разгневался на канцлера.

Я не знаю, как именно Цзи Юй это устроил. После того как я запугала Цзы Чэня, я передала его в руки Цзи Юя. Скорее всего, тот предоставил Цзи Юю множество компрометирующих материалов против «бессмертного». Цзи Юй тщательно отобрал несколько улик и, используя Су Чэн как катализатор конфликта, выстроил их так, чтобы каждая последующая усиливалась предыдущей, достигнув максимального эффекта.

Так Цзи Юй наконец получил возможность лично встретиться с правителем.

Ся Вань, Линь Шан и я помогали Цзи Юю готовиться к аудиенции. Ся Вань доставала из сундука одежды и раскладывала их на столе, а Линь Шан проглаживала складки горячим утюгом.

Я всегда была неуклюжей в таких делах — максимум, на что способна, не испортить одежду. К счастью, Ся Вань велела мне просто греть воду и не поручила ничего более тонкого.

http://bllate.org/book/10501/943418